— И в Тверь еще обязательно надо, — без заминки отвечает она. Уехать из Петербурга вдруг хочется нестерпимо.

— Я тотчас же отправлюсь к Зарубину и выбью у него служебное отношение с просьбой о содействии, — заключает Архаров. — С бумагами нам трясти московское железнодорожное управление будет сподручнее.

— И чем больше бумаг, тем оно надежнее, — напутствует его Прохоров.

— Вы только не забудьте мне разрешение на выезд из Петербурга подписать, — напоминает Анна. — Неловко будет, если меня снимут с поезда как поднадзорную при побеге.

Анна строчит отчет, строчит протокол, а сердце бьется в ритме железнодорожного вальса. Москва! Москва! Медленная, пряничная и пестрая. Она не была там так долго, что почти забыла ее беспорядочные улицы, вездесущие церковные купола — пузатые и приземистые.

— А Левицкий напишет, что Архаров бежал из Петербурга, напуганный его язвительностью, — переживает Петя, зарывшись в отчетах о прошлых похождениях Клерка.

— Что ж теперь, на цыпочках ходить из-за какого-то писаки? — не соглашается Голубев.

— И всё равно, не надо бы шефу уезжать. Что этот Медников из Воронежа может!

— А Григорий Сергеевич на что? Приглядит, подсобит…

— Пока шеф, как начинающий сыскарь, будет по вокзалам шастать? И вовсе ему не по чину.

Анна сжимает перо так сильно, что пальцы белеют. И жужжит, и жужжит, неугомонный мальчишка. Ему-то что за интерес до чужих дел?

На несколько минут в мастерской наступает благословенная тишина, но потом Петя снова подает голос:

— А если и правда Генштаб заберет дело и тело? Стало быть, обожженная барышня — иностранная шпионка? Или убийца по найму?

— Ах, да замолчите вы! — не выдерживает Анна наконец и, кажется, глубоко обижает Петю.

Анна поднимается наверх только после полудня, чтобы отнести Медникову отчет и протокол.

Он по уши в списках пассажиров, служащих железной дороги и провожающих в Москве.

— Это не возможные свидетели, а ночной кошмар любого сыщика, — жалуется он со страданием в голосе. — Они же нас даже не порог не пустят. Поглядите сами: тут у нас баронесса, в третьем купе отставной генерал-лейтенант, в пятом — фабрикант из Иванова. А вот в седьмом особая статья — фрейлина Высочайшего двора. Проводник кланялся ей в пояс, а начальник поезда лично проверял, хорошо ли натоплено. Вы представляете, какой запрос придет из кабинета Ея Величества, если мы к ней постучимся с расспросами?

Анна кладет свои бумаги поверх других, искренне сочувствуя Медникову. Она помнит, как их приняли в доме Штернов, а тут такие чины.

— Юрий Анатольевич, а если вам Ксению Началову с собой взять, чтобы помогла составить портрет жертвы? Нашего Иванова ведь и проводник видел, и другие пассажиры.

— Кто есть Началова? — вскидывает голову Медников.

— Машинистка, работающая с определителем. Знакома с системой Бертильона.

— Это у нас в отделе такая есть?

Посмеиваясь, Анна открывает дверь в комнатку, где стоит определитель. Ксюша кивает ей, тихо щелкает перфоратор, отмеряя человеческие особенности. Медников осторожно, чтобы не разлетелись листы, подходит ближе.

— Здравствуйте, — с изумлением говорит он, — а давно вы в этом шкафу сидите?..

Внизу ее окликает дежурный Сёма:

— Анна Владимировна, документики для вас!

— Давайте, — она уже протягивает руку, но жандарм не спешит.

— Вот извольте полюбопытствовать, — говорит он со значением, — билет в купе второго класса.

Она в упор смотрит на болтливого Сёму, и тот даже съеживается под ее прямым, немигающим взглядом.

— Так ведь мы тут поспорили, что если будет первого класса, значится… — и он замолкает, совершенно иссякнув под ее ледяным презрением.

— Новые ставки, Семён? — тихо спрашивает она. — Не слишком ли банально вы рассуждаете для этого отдела? Возможно, люди с вашим образом мышления больше пригодятся на Шпалерной?

— Чего? — пугается он.

Она выхватывает у него билет и «открытый лист на проезд до Москвы».

— Не заставляйте меня вас и дальше запугивать, — коротко просит она. — Это так утомительно.

Отправление этим вечером, в восемь часов.

Слава богу.

Она успевает заехать домой, чтобы собрать вещи, но старая холщовая сумка, с которой Анна вернулась с каторги, ставит ее в тупик. Хороша будет механик отдела СТО с этаким непотребством.

Голубев крякает и достает с антресолей собственный старенький, но добротный саквояж. Зина пихает в багаж пахучее мыло — для форсу.

— И пирожки, пирожки, — беспокоится она, пристраивая поверх вещей бережно завернутую в бумагу снедь. Бутылка молока ждет своего часа.

— Прольется ведь, — сомневается Анна.

Вместо ответа Зина переворачивает бутылку вверх дном, демонстрируя надежность перевязанной бечевкой пробки из вощеной бумаги.

Приходится смириться и с пирожками, и с молоком, потому что уже пора мчаться на вокзал. Анну провожают вдвоем, и это так непохоже на ее последнее путешествие железной дорогой — долгие дни и ночи в третьем классе. Тогда она мечтала о куске сахара и о том, чтобы уничтожить Архарова… Кажется, целая жизнь прошла.

Несмотря на вечер, на вокзале светло от газовых рожков и снега. Человеческую разноголосицу перебивают тягучие выкрики: «Сбитню горячего!» и «Пирогов, пирогов с луком!». Торговки похожи на неподвижные сугробы у своих дымящихся жаровен. Анна, прижимая к себе саквояж, пробирается сквозь толпу, уворачиваясь от носильщиков. Перрон затянут сизым паровозным дымом.

Архаров, засунув руки в карманы казенной шинели, стоит чуть поодаль от всех, внимательно наблюдая за муравейником служащих, снующих туда-сюда: проводники, контролеры, машинисты, телеграфисты…

— Вопрос! — объявляет он, стоит им приблизиться. — Кто может войти в вагон, никем не замеченный?

— Какой-нибудь истопник? — предполагает Голубев.

— Горничная? — вносит свою лепту Зина.

— Или камердинер, — кивает Архаров. — Человек в ливрее, считайте, невидимка. Прислуга вечно шныряет между синими вагонами и своими желтыми-зелеными… Что ж, нам пора. Анна Владимировна, на случай необходимости — у меня третий вагон, четвертое купе.

— Александр Дмитриевич, а я Ане пирожков положила, — сообщает Зина задушевно.

— Пирожков? — сбивается со служебного настроя Архаров. Анна с увлечением наблюдает, как полицейский начальник борется внутри него с человеком. Человек побеждает. — Пирожки — это хорошо, я сегодня целый день по кабинетам…

— Так там и на вас, коли пожелаете, хватит.

Это неловко — испытывать подобную жадность, и Анне действительно стыдно. А еще жалко пирожков.

— Спасибо за предложение, Зинаида Самуиловна, — улыбается Архаров. — Но подчиненных я обычно провизии не лишаю. Ну, прощайтесь.

И он первым уходит к своему вагону. Анна смотрит ему вслед благосклонно: еще не хватало бегать по поезду с пирожками.

Зина звучно расцеловывает ее в обе щеки, и даже Голубев неловко и коротко обнимает. Всё это так непривычно, что Анна входит в свой желтый вагон в некой прострации. Проводник, коротко взглянув на ее билет, вдруг приходит в волнение:

— Пожалуйте, пожалуйте, в третье купе — там барышни все тихие, семейные, мамаша с двумя дочками.

Анна благодарит, проходит дальше по тамбуру, ищет свое место. Во втором классе ей прежде путешествовать не доводилось, и она с удовольствием отмечает, что купе тесное, но весьма приличное. На диванах уже сидят ее товарки — женщина лет пятидесяти и две ее дочки, хихикающие юные барышни. Анна здоровается, ставит саквояж под ноги, разматывает шаль, однако пальто снимать не спешит. Внутри вроде не холодно, но она всегда так мерзнет. Поэтому она опускается на свободное место как есть и закрывает глаза, осознавая себя. Поезд. Впереди Москва.

— Маша, Маша! — из соседнего купе, где проводник разместил мужчин, зовут капризно.