Пахучее мыло — для форсу — выпадает из саквояжа, когда она достает свежую смену белья. В Свечном переулке сейчас Зина, наверное, уже спит — она всегда ложится рано. Голубев еще читает, бродит по дому в халате, вздыхает о своем сыне. Анна кое-как моется в жестяном корыте едва теплой водой и забирается под одеяло, ни о чем больше не думая.

И почти сразу засыпает, обещая себе утром навсегда забыть и этот вечер, и темноту купе, и всё, что там было сказано.

Старые настенные ходики показывают десять, когда Анна открывает глаза. Яркое зимнее солнце заливает чужую крохотную комнатку.

Она несколько минут недоуменно смотрит на стрелки, а потом поспешно вскакивает, наспех одевается.

Волосы топорщатся во все стороны, не желают приглаживаться, пуговицы застегиваются трудно, пальцы торопятся.

Очень хочется есть, но тревога сильнее. Не мог же Архаров просто забыть про нее? Отчего не велел разбудить раньше? Что вообще происходит?

Она спешит вниз, к коменданту, и дородная горничная в белом переднике отдает ей записку. Анна поспешно разворачивает ее: «Отправляемся в Петербург курьерским поездом в полдень. В станционном буфете рекомендуют уху».

— А господин полицейский давно встал? — спрашивает она у горничной.

— Так и не ложился, — отвечает та. — Ну, может, в городе где заночевал.

Анна возвращается к себе, подхватывает саквояж, пальто.

Потом направляется в буфет, где назло самой себе заказывает щи.

То и дело оглядывается по сторонам, надеясь найти увидеть зеленую шинель. Но Архарова не видно. Надо было хоть спросить, что за телефонограмма догнала его в Твери! Однако ей слишком хотелось спать, а еще сильнее — сбежать.

Она мучительно размышляет: позволить себе кружку какао или лучше не транжирить денег понапрасну, но сладкого хочется просто невыносимо, и Анна с болью истинного сквалыги отсчитывает копейки. Пьет и жалеет себя — одну в чужом городе, среди снегов, с видом на жительство и полицейской справкой. Ей не нравится чувствовать себя жалкой, но побороть это не выходит. Покупает пряник для Зины и не знает, чем еще занять время.

Два часа проходят в метаниях: а если с Архаровым что-то случилось? А если он уже покинул Тверь? А если он не успеет?

Почтово-курьерский состав куда короче пассажирского. Паровоз с ревом прилетает к пустому перрону, и долгое мгновение Анна не понимает, что ей делать. Остаться? Объясняться с железнодорожными служащими?

Архаров спешит от станции — темное на белом, с лязгом распахивается дверь одного из вагонов, лысый дядька в почтовой форме тянет руку, и Анна хватается за нее. Подножка неудобная, слишком высокая. Поезд срывается с места, как только Архаров закрывает за собой тяжелую дверь.

— Ух! — говорит он. — Стоянка — одна минута. Еле уговорил вообще нас принять!

— Да уж не извольте гневаться, господин начальник, — лысый разводит руками, — мы для пассажиров не приспособлены.

Вслед за ним они проходят в узкий служебный коридор с деревянными лавками вдоль стен, обитыми потрепанным войлоком. Архаров тут же опускается на одну из них, лысый деликатно устраивается как можно дальше. «Я к вам не лезу, — как будто заявляет он, — и вы меня не трогайте. Все мы тут по службе».

Анна мгновение медлит и тут же злится на себя за нерешительность. Даже если Архаров намеренно испытывает ее на прочность, так что с того? Она с ним тоже никогда не церемонилась.

— Вы совсем не спали? — спрашивает вполне спокойно, усаживаясь напротив и с неприязнью разглядывая тени под его глазами.

— Тут вот ведь какое дело, — бормочет он, — наша жертва не ужинала в Твери.

— Нет? — Анна с трудом возвращается к расследованию, прогоняя из головы всё постороннее. — Но ведь она покидала поезд.

— Так точно, Анна Владимировна.

— И чем же жертва была занята?

— Ни минуты не потратила напрасно. Григорий Сергеевич телефонографировал о том, что на стилете нашли капли крови. Совсем немного, только под микроскопом и обнаружили.

— Кровь на стилете, — Анна снимает платок. — Значит, она использовала не револьвер и не яд.

— Но в поезде других мертвых тел не найдено.

— Подождите, вы хотите сказать, что наша жертва убила кого-то на станции?

— Или?.. — подсказывает Архаров.

— Вы опросили сотрудников буфета и выяснили, что важный господин, замотанный в шарф, к ним не заходил, — медленно говорит она, пытаясь вообразить себя сыщиком.

— Правильно, — соглашается он и замолкает, позволяя ей продолжить.

— У нее было ровно сорок пять минут, — продолжает вслух размышлять Анна. — Значит, это произошло неподалеку.

— Буквально семнадцать минут пешком.

— Семнадцать минут туда, семнадцать минут обратно… и одиннадцать на убийство? Вот это расчет! Кого же зарезала наша жертва?

— Мадам Лили.

— Француженку? Здесь? — удивляется Анна.

Архаров бросает на нее многозначительный взгляд.

— Проститутку? — поправляется она, твердо намеренная не стыдиться подобных вещей. Единственный язык, на котором она намерена и дальше разговаривать с этим человеком, — служебный.

— Берите выше, — усмехается он. — Хозяйку борделя.

Скорый курьерско-почтовый поезд — громкий, лязгающий, неудобный. Из щелей немилосердно дует, пахнет пылью и железом.

Анна взволнована новым поворотом дела, ей обидно, что за ночь Архаров что-то разузнал, а она только спала, и хочется хоть немного наверстать упущенное.

— Но как?.. — она понимает, что ему тоже нужен отдых и обещает себе перестать терзать его вопросами, вот только еще немного. — Как вы выяснили про мадам Лили?

— Поднял с постели тверского полицмейстера. Здесь не так много убийств случается, а у нас было точное время. Вот что произошло: тем вечером в заведение пришел закутанный в шарф господин и заявил, что он прибыл по поручению Розы. Хозяйка приняла его в своем кабинете незамедлительно, господин провел там не более пяти минут, после чего преспокойно ушел, не скрываясь. До утра мадам Лили никто не беспокоил, барышни были только рады тому, что их оставили в покое. Характер у убитой был препоганейший. Ну а обнаружила тело горничная, пришедшая прибраться.

— Как можно зарезать человека насмерть стилетом — тихо, быстро и не забрызгавшись кровью? — задумывается Анна.

— И мне стало любопытно, — одобрительно подхватывает Архаров. — Поэтому мы с полицмейстером подняли с постели патологоанатома.

— Александр Дмитриевич, вы весь город перебудили?

— А они, между прочим, только рады были, я им убийство раскрыл, — вздыхает он. — Это у нас всё только запуталось, а у них — распуталось. Наша жертва убила мадемуазель Лили одним точным ударом в затылочную ямку. Хозяйка сидела за своим столом, гостья стояла. Что это значит, Анна Владимировна?

— Что она знала, как и куда бить?

— И это тоже. И еще: что хозяйка пустила гостью за спину, а значит — не ожидала нападения.

— А вы узнали, кто такая эта Роза? — спрашивает Анна.

— Сразу после морга я отправился в бордель, где, к счастью, никто не спал, — невозмутимо продолжает Архаров. — И вот что смею вам доложить: никогда не видел, чтобы продажные девки так складно держали оборону. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Но вот один старый завсегдатай заверил меня, что никакой Розы в этом заведении отродясь не водилось.

— Может, это шифр такой? — предлагает она. Всего-то и нужно было, что как следует выспаться, и азарт пополам с воображением разыгрывается вовсю. — Александр Дмитриевич, Тверь — это очень удобный город для всяких шпионских дел. Бордель в семнадцати минутах пешего хода от станции, ты приходишь, говоришь, что от Розы, оставляешь посылочку или сообщение, а другой пассажир забирает…

Он смеется — тихо и мягко, почти неслышно в грохоте и лязге, и Анне становится жаль, что поезд украл у нее этот смех.

— И всё же… — его скулы тут же сводит от сдерживаемого зевка, — из борделя я отправился прямиком к священнику. Но меня оправдывает то, что уже наступило утро и батюшка изволил бодрствовать.