— Что это вы?.. — удивляется Петя.

Прохоров крякает, спрашивает участливо:

— Степаныч, так как там твой Васька?

— А что ему сделается? Отбывает…

Анна смотрит в пол и не смотрит на Голубева. Отбывает, стало быть. Еще один отец, разочарованный в собственном ребенке! Да он ей житья не даст, изливая желчь, накопленную для невесть что натворившего Васьки.

И все же на самом донышке ее сердца, там, где осталось что-то живое, жгучее и горячее, шевелится жалость то ли к Голубеву, то ли к собственному отцу.

Это так странно — ей казалось, что после отречения на суде все уже выжжено. А вот поди ж ты.

— Эх, — вздыхает Петя, разгребая место на столе, — я бы душу продал, лишь бы работать на одном из заводов Аристова.

— Посмотрите на наглого щенка, — хохочет Прохоров, — и ведь даже начальства не стесняется.

— А и что, — задиристо отвечает Петя, — будто бы вы отказались. У него, поди, платят по-человечески, и не приходится то и дело выезжать на покойников.

— Все механики мечтают работать на Аристова, — зачем-то поясняет Прохоров, словно Анна не знает. — А к нам хороших специалистов и не заманишь. Кому охота всю жизнь валяться в грязи с ворюгами да душегубами…

— Да брось ты ныть, — обрывает его Голубев осуждающе.

Петя печально вздыхает, явно мечтая о большем. Анне нет никакого дела до того, намеренно ее сравнивают с грязью или случайно так выходит, она решительно садится за стол, придвигает к себе кружку чая. Обещает себе: вечером всенепременно раздобудет себе щей, кислых, вчерашних. Ей нужно хорошо есть, чтобы перестать видеть во всех отражениях поднадзорную, а не человека.

Голубев не спешит присоединиться к чаепитию. Нависает за спиной, отчего Анне все время хочется обернуться, защититься.

Но тут красным вспыхивает лампочка под потолком, погружая мастерскую в странную фантасмагорию.

— Ух, — Петя довольно щурится и жует пряник, — повезло, что не желтый. Ваша очередь, Виктор Степанович.

— Сам знаю, — бурчит Голубев, подхватывает стоящий у двери саквояж и покидает мастерскую. Красная лампочка гаснет, и обыденность возвращается к своей скучной блеклости.

— Что это? — растерянно спрашивает Анна.

— Она все-таки разговаривает, — радуется Прохоров.

— Вызов на место преступления, — поясняет Петя. — Красный — Голубев, значит, там что-то серьезное, нужен старший механик. Желтый — случай попроще, сыскари обойдутся и мною.

— Из тебя, Петька, вышел бы толк, будь ты хоть немного серьезнее, — наставительно ворчит Прохоров. — А так — что? Кто в прошлый раз поломку в клапане прохлопал? Мы ведь чуть несчастный случай не прописали, кабы Степаныч после тебя не проверил…

— Как платят — так и работаю, — моментально дует губы тот, замолкает обиженно.

— А я? — спрашивает Анна.

— Это как Виктор Степанович решит, — пожимает плечами Прохоров. — Его и упрашивайте, коли хотите на оперативную работу.

Выезжать с сыскарями на места преступления?.. Это кажется такой странной затеей, разве она не создана для того, чтобы тихонько сидеть в мастерской и возиться с механизмами? А там ведь полицейские, пострадавшие… страшно.

— Не спешите туда, — советует Петя, — такую дрянь иногда на выездах увидишь, потом аж кошмары снятся. Хотя вы, наверное, привыкшая…

Прохоров смущенно покашливает, пока Анна смеется.

Невозможно обижаться или воспринимать серьезно этого молодого мальчика с его оттопыренными ушами и пухлыми губами, даже если ты опасаешься всех людей на свете.

— Конечно, привыкшая, — соглашается она, — у нас, на каторге, жмуриков было пруд пруди. Не успеешь глазом моргнуть, а уже кому-то перерезали глотку. Так утомительно было сбрасывать мертвые туши в карьеры.

Это, наверное, самая ее длинная речь за восемь лет, и Анна тут же выдыхается. Однако испытывает нечто, отдаленно похожее на удовольствие, когда Петя сначала таращится на нее с откровенным ужасом, а потом понимает, что над ним насмехаются, и начинает мучительно краснеть.

Прохоров, откровенно ухмыляясь, дружески подмигивает Анне, выражая явную поддержку. От этого ее внутренне передергивает, — да что ему нужно-то? Откуда такая навязчивость, или он не помнит, как она дрожала в допросной, а он снова и снова гонял вопросы по кругу? И Анна торопливо отводит глаза, не выдерживая такого внимания.

— Григорий Сергеевич, — дверь отворяется, и голова давешнего жандарма-дежурного, Семы, образуется в проеме, — там сейф у какого-то студентика вскрыли, а Голубев с Бардасовым только что отбыли. Велю студентику ждать?

— Вот люди, — возмущается Прохоров, — нет, чтобы совершать преступления в порядке живой очереди!

— Дайте хоть чай допить, — ноет Петя.

Анна прислушивается к ним рассеянно, больше сосредоточившись на том, чтобы ненароком не повернуться к портрету лицом. И все равно он будто сверлит ее затылок, вызывая слабую мигрень. Она будто живая мишень: повернешься неловко, и напорешься либо на подмигивания, либо на того, от кого все еще слишком больно.

— Анна Владимировна, — вдруг зовет ее Прохоров, — а вы что думаете?

— Простите? — кажется, она совершенно выпала из беседы и теперь не понимает о чем идет речь.

— Вскрыли сейф у студентика, — терпеливо повторяет сыщик. — Странное дело, а?

— Ну, может он тетрадки с лекциями там хранит.

— В наше время над конспектами так не тряслись, — Прохоров поднимается. — Пей чай, Петька, у меня тут ценный специалист по сейфам простаивает… Сколько их на вашем счету, Анна Владимировна?

— Кажется, вам платят за то, чтобы вы точно знали ответ, — цедит она, ощущая ледяные иголки на загривке. Нет, он не посмеет! Ее начальник — Голубев! Ему и решать, что Анне делать…

— Собирайтесь, душечка, — безжалостно велит Прохоров. — Посмотрите на место преступления с другой стороны.

— Ох, как Виктор Степанович взбеленится, — предвкушает Петя, наливая себе еще чая, — он терпеть не может, когда сыскари в нашей мастерской командуют.

Анна мрачно встает, дергает с вешалки свое старенькое пальто. Спорить она не намерена, но на всякий случай напоминает:

— Я отстала от жизни на восемь лет, если у студентика какая-то новенькая модель, то от Пети больше проку будет.

— Вы же не думали, что вас отправят на обучающие курсы, — дивится Прохоров. — Вот по ходу дела и разберетесь, что там без вас наизобретали.

Она уныло тащится к выходу и понимает, что ей нужно было вчера не болтаться по городу безо всякого смысла, а отправиться в общественную библиотеку и поднять подшивку «Современной механики».

Если она хочет подставить Архарова и получить доступ к заключенным в Петропавловской крепости, придется работать по-настоящему, со всем усердием.

В тот вечер Раевский закатил одну из своих широко известных на весь Петербург пирушек, отмечая удачное окончание дела «невидимого человечка».

Анна стояла у окна, издалека наблюдая за постоянными гостями: полупьяными поэтами, художниками-бунтарями, хохочущими актрисками, вечными студентами… Это были бездельники, обожающие крамольные речи Раевского, вечно без денег, зато с полными карманами странных идей. Тогда они ей казались невероятно свободными и притягательными, не то что эти скучные промышленники и фабриканты!

От дорогого табака воздух в гостиной сгустился, как туман над Невой, шампанское лилось рекой, где-то хрипел граммофон, но его заглушали смех и звон бокалов. И в центре этого хаоса царил Иван Раевский, душа этого безумия, щедрый хозяин и тайный кукловод. Среди многолюдного веселья он обожал скрываться с Анной в саду, или за портьерами, или в других комнатах, двери куда неизменно оставлял открытыми, где целовал и целовал, как сумасшедший, а она едва не плакала от того, что чувствовала себя самой любимой в мире.

— Опять ты скучаешь в углу, — Софья, которая в кои-то веки не сияла в центре внимания, подошла тихо, поманила Анну за собой в сумрак веранды. — Что за причуда — посещать сборища этого сброда? Будь моя воля — я бы отправилась к Стравинской, там публика приличнее, право слово.