— Как же вы с ума не сошли за восемь лет с таким любопытным умом? — спрашивает Архаров и кажется в эту минуту таким далеким, ушедшим в себя, будто с призраком говорить приходится.

— Думаете, не сошла? — усмехается Анна. — А я вот вовсе не уверена.

Он смотрит тем самым изучающим взглядом, к которому она уже почти привыкла. Архаров никогда не допрашивал ее лично, но она легко может себе представить, как подозреваемым приходится крутиться под таким взглядом.

— Фалька придется вызвать к нам, — он виртуозно холодеет голосом, заранее отметая все споры.

Ей очень не хочется видеть Леопольда Марковича в казенных стенах, не хочется, чтобы чужие циничные сыщики, терзали его вопросами! Но совершено убийство — и будет идти расследование. Тут уж никто церемониться не станет.

— Если бы только он не был таким упрямым, — вздыхает она.

— Анна Владимировна, за любым упрямством всегда скрывается какая-то причина. С чего бы Фальку что-то скрывать? Ну, допустим, он кому-то проболтался. Глупо, но не страшно, Мещерский с него теперь по расписке не взыщет.

Она крутит в руках калейдоскоп и спрашивает себя: как ей защитить человека, от которого всю свою жизнь видела только добро? Фальк не святой, конечно, но покажите святого. Упорствовать и врать в лицо полиции человек его характера и положения будет только в одном случае: если боится потерять доброе имя.

Значит, украл.

— Александр Дмитриевич, — Анна чуть понижает голос, — если про смерть Мещерского до сих пор в газетах ничего нет, то, стало быть, и подробности расследования туда не утекут?

— Я приложу все усилия, чтобы ваш Фальк не пострадал, — серьезно заверяет он. — Если, конечно, сумасброд не в сговоре с убийцей.

Что совершенно невозможно, в этом Анна уверена.

Верить Архарову нельзя. Но Лыков еще хуже.

Анна облизывает губы, решается — в самый последний раз, вдруг всё же удастся уберечь Фалька от допросов, — совсем шепчет:

— Если он использовал чужую идею, то, стало быть, у того, кто уже не может за себя постоять.

За грохотом колес по мостовой Архарову ее наверняка почти не слышно, но он не пытается приблизиться, чтобы разобрать слова. Кто его знает, может, по губам читает.

— Я попрошу Семёна Акимовича составить для вас список… изобретателей?

— Умерших за последние пять лет. Но я ведь могу и ошибаться, Александр Дмитриевич.

Ей мерещится, или тень улыбки касается худого лица?

— Это, Анна Владимировна, не ошибка, это гипотеза.

Знать бы еще, чему он так радуется.

На вечернее совещание набивается столько народа, что в кабинете Архарова становится тесно. Озеров подмигивает Анне издалека. Петя изволит дуться: мало того, что этой новенькой Аристовой, младше его по чину, освободили от службы субботы, так ей еще досталось такое увлекательное убийство! Анна прячется от его оскорбленных взглядов за спиной Прохорова. Докладывает Лыков, из чего легко сделать вывод, что дело у него всё же не отобрали.

— Никита Фёдорович Мещерский — человек с капиталами, но нрава вздорного, скандального. Тщеславие побудило его создать и подарить городу музей диковинок, где чего только не понапихано. Григорию Сергеевичу удалось восстановить день убийства. Днем Мещерский красовался перед газетчиками, с градоначальником ручкался. Вечером приехал домой, пообедал, прочитал доставленную мальчишкой-посыльным записку, отчего пришел в крайне нервическое состояние. Переоделся, но не брился и не одеколонился, настроен был крайне раздражительно — и отправился в неизвестном направлении. Записку, видимо, унес с собой, при обыске ее найти не удалось. Мещерский отбыл из дома в половине девятого вечера и уже не вернулся. Прислуга не хватилась и не удивилась: в привычках хозяина было отбыть в загородное имение, никого не предупредив.

— На чем отбыл? — Архаров не делает никаких пометок, слушает, прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула. Так меломаны наслаждаются любимыми ариями.

— Пешком ушел, — говорит Прохоров. — Мы опрашиваем возниц в районе его дома, но пока безрезультатно.

— Время смерти ориентировочно от девяти вечера до двух ночи, — вступает Озеров. — Но по степени окоченения и охлаждения склоняюсь, что душили его как раз около десяти. Орудие убийства — кожаный ремень шириной ровно пять сантиметров…

— Это сколько? — хмурится какой-то старик с толстой папкой в руках.

— Чуть больше вершка, — поясняет Озеров. — Кожа качественная, но старая, очень гибкая, обмятая. Сзади под затылком смазанное пятно от небольшой пряжки. Это значит, что убийцей мог быть не только молодой, высокий и сильный. Ремень — орудие удачное, дает большое преимущество. Задушить щуплого Мещерского мог и не очень крепкий человек, если застал жертву врасплох.

— Например, старик, — акцентирует Лыков.

Черт бы его побрал. Все-таки стелет к Фальку.

— Тело было прикреплено к железному штырю армейскими ремнями.

— Это портупейные офицерские ремни времен войны двенадцатого года, — старичок, который спрашивал про сантиметры, с готовностью распахивает папку. — Совершенно вышли из употребления к тридцатым годам. Я бы сказал, что такие ремни часто считаются семейными реликвиями наравне с оружием того времени и наградами. Узнать, кому именно они принадлежали, невозможно.

— Вероятно, один из этих ремней — и есть орудие убийства, — дополняет Озеров.

— Символично, — отмечает Архаров.

— В музейных каталогах ремней нет, — продолжает Лыков. — Стало быть, убийца принес их с собой. Смотрительниц можно исключить из числа причастных к убийству — их реакция на мертвое тело была естественной. Охранник Жаров остается под подозрением. Место убийства нам неизвестно, если Мещерский ушел на встречу пешком, то вероятно, она была назначена где-то недалеко. Но где? В парке, подворотне, на квартире убийцы?

— Дальше.

— Дальше, — слово снова берет старичок. — Костюм Ваньки-Каина, в которую обрядили жертву. По словам смотрительниц, кукла была понаряднее, а тут одежда прямо мужицкая, лапти опять же… Зипун, порты, онучи — всё из домотканого полотна, в наше время надо постараться, чтобы найти. Лапти, что характерно, не новые, а бывалые. Все пошито вручную, неумело, но старательно.

— Дальше.

— Грим дешевый, театральный, но нанесен мастерски, — завершает старичок.

И снова Лыков:

— Вот списки тех, кто работал в особняке, готовя его к открытию: художники, реставраторы, зодчие, столяры, механики, чернорабочие — итого сорок семь человек. Придется найти и опросить каждого. Ну а пока больше всего вопросов вызывает изобретатель Фальк, поскольку именно он месяц назад имел крупную ссору с жертвой и знал, как обойти собственную охранную систему.

— Нелогично, — не открывая глаз, возражает Архаров. — Зачем ему городить такой огород?

— Поди разбери, что в голове у сумасшедших, — упорствует Лыков.

Да. Это сейчас самое главное — понять, что в голове у Фалька.

— Вы, Анна Владимировна, нынче в гуще событий, — роняет Петя, когда они возвращаются в мастерскую. — Впрочем, я не удивлен, вовсе не удивлен.

— Что? — она замирает над чертежным столом, теряясь от явного обвинения.

— И на службу вас приняли явно окольным путем, и ночуете вы у Архарова, и дела получаете самые громкие!

— Где я ночую? — изумляется Анна. — Это еще откуда?

— А кто третьего дня пришел с опозданием и ну начальственными распоряжениями сыпать? Сёма аж ушам своим не поверил! А теперь еще и взятки повадились брать, — и он указывает на корзину лимонов.

— Дурак ты, Петя, и болтун, — огорченно замечает Голубев. — Сплетнями и домыслами карьеру себе не проложишь.

— Да сдалась она мне! — кричит Петя. — Что толку здесь штаны просиживать, когда другие ни за что преференции получают!

— Вы к Александру Дмитриевичу ступайте, — советует Анна спокойно, — и изложите ему все свои обиды.