— Спасибо, что лишили меня последних сомнений, — говорит она. — Черт меня дернул решиться на эту встречу…

Но стоит ей сделать шаг к выходу, как Ярцев тут же преграждает дорогу.

— Останьтесь, — выдыхает он умоляюще. — Я и правда обрушился на вас с непростительным пылом. Это всё от отчаяния, Аня! Восемь лет Элен отказывает мне даже в коротком свидании, а я как пес цепной под монастырем сижу…

Она замирает, пораженная бесконечной тоской этого признания. Опускается на давешний колченогий стул, совершенно перестав чувствовать ноги.

— Что же вы… простите, не знаю вашего имени…

— Илья Никитич.

— Что же вы, Илья Никитич, натворили-то?

— Я?! — он смотрит на нее неверяще, изумленно. А потом тихо смеется, да только совершенно безрадостно: — Элен за час поседела, как газету прочитала.

Ей нет нужды спрашивать, какую газету. Догадывается.

Ярцев ходит из угла в угол, скорее даже мечется, и вправду похожий на беспокойного цепного пса. Рассказывает путано, нервно:

— Мы ведь прекрасно с Элен жили, душа в душу. Да, я не протестовал, что она брала деньги у Аристова, только мне от него ничего не нужно было. Моя гордость мало стоила по сравнению с тем, чтобы ей хорошо было. Она ведь привыкла… совсем к другой жизни. Порой впадала в меланхолию, скучала по вам, Аня, отказывалась от еды, иногда по нескольку дней не вставала с постели. Однако никогда не волновалась за вас — вы же с отцом остались, в родном доме, ни в чем нужды не знали… И вдруг… Эта банда. Убийства, грабежи, взрывы… Элен будто с ума разом сошла. Решила, что одна во всём виновата, не уберегла, не защитила. Всё твердила, что, будь она при вас, материнским чутьем поняла бы неладное. Тайно от меня уехала в Петербург, а тут узнала, что вас уже по этапу… Это окончательно сломило ее. Вот с тех пор и молится то за здравие ваше, то за упокой, — угрюмо завершает Ярцев. — Совсем закрылась от мира. Меня в монастырь не пускают, а вам разрешает наверное.

Она лишь мотает головой, и тогда Ярцев вдруг опускается перед ней на колени.

— Хоть письмо напишите, Аня, — просит он тихо. — Даже если Элен не вернется ко мне, пусть хоть найдет утешение в том, что вы все-таки живы.

Будто ветром качнуло в его сторону — и вот под ладонью Анны небритая колючая щетина. Теплый.

Ей кажется, что никого в своей жизни она не понимала так же хорошо, как этого порывистого и пылкого человека.

— Я напишу, — обещает она. Не Ярцеву, а той Ане, которая восемь лет строчила письма Раевскому безо всякой надежды, что он их прочтет. — Александр Дмитриевич, помогите мне, пожалуйста.

Он бесцеремонно выдергивает листок бумаги из кипы на столе пристава, подвигает ей чернильницу.

Анна пишет стремительно, не подбирая слов. Много лет она гадала, как бы повела себя, доведись ей встретиться с матерью. Но так и не нашла ответа, а бумага, что, всё стерпит.

«Я вернулась в Петербург здоровой и невредимой, — строчит она, сознательно избегая обращений. — Теперь живу благополучно и не нуждаюсь ни в вашем раскаянии, ни в ваших молитвах. Не думаю, что когда-нибудь захочу видеть вас, однако и зла вам не желаю. Надеюсь, что вы сможете стать счастливой, в чем бы ваше счастье ни состояло.

Эту записку отправляю вам по настоянию Ильи Никитича, который совсем измучился за эти восемь лет.

Анна Аристова».

Она сворачивает листок, передает его Архарову, а перед глазами всё кружится, кружится. Наверное, Ярцев прав: жестокость и неумение прощать — это в ней от отца.

Они выходят из отделения и не сговариваясь проходят мимо служебного пар-экипажа, направляясь к проспекту. Анна задирает голову — небо низкое, плотное, сизое, будто и не существует никакого солнца, а город накрыт одеялом. Чуть подтаяло, и снег под ногами мокрый, несвежий.

Стоит им свернуть из переулка — и сразу бросаются в глаза монастырские купола, тусклым золотом подпирающие собой небо. Анна идет, не отрывая от них глаз и по-простецки засунув руки в карманы. Надо купить варежки.

— Вы меня простите, Александр Дмитриевич, — говорит она тихо. — Снова я вас впутала в свои семейные драмы. Смею ли я надеяться, что вы найдете способ передать записку? Или в женский монастырь даже вам ходу нет?

— Уж просочусь как-нибудь, — беззаботно отвечает он, а потом, после паузы, добавляет: — Здешняя игуменья, матушка Августа, моя родная тетка.

Это заставляет Анну сбиться с шага. Она неловко оборачивается, оскальзывается, взмахивает руками, удерживая равновесие.

— Что такое? — он смеется. — Думали, я так и родился — в полицейской конторе?

— Я ведь никогда не спрашивала вас о семье, — запоздало понимает она.

— Семья как семья, — пожимает он плечами. — Три брата, две сестры.

— Ну надо же. Вы родились в Петербурге?

— В Москве. Перебрался сюда, когда поступил в Александровский лицей.

— Значит, вы не чижик, — огорчается Анна, а потом соображает: — Бог мой! Стало быть, ваша семья имеет значительные заслуги перед отечеством, раз вас приняли в этот лицей? Вы же после него могли хоть в дипломаты, хоть в адвокаты. Как это вас в сыскари занесло?

Он не выдерживает ее эквилибристики на скользком снегу и предлагает руку. Анна неуверенно кладет ладонь на согнутый локоть и сразу ощущает себя иначе. Будто не из тюремного отделения они вышли, а чинно прогуливаются по Летнему саду.

— Как я вам уже говорил, в юности я был наивен и мечтал о правосудии.

— А теперь?

— И теперь всё еще наивен.

От неожиданности она смеется и осекается, поймав серьезность в серых глазах. Притихает.

Они пересекают Аптекарский мост, и Анна следит за плавающими в темной реке ледяными островками. Голая рука на его локте мерзнет, но она отчего-то не решается ее отнять. После встречи с Ярцевым ей пронзительно грустно, но и спокойно. Как будто она стала чуть-чуть свободнее.

— Куда мы идем? — пугается она, когда монастырские стены приближаются, наползают на них. — Нам ведь на службу пора.

— Вы подождите меня в кондитерской, — Архаров кивает на жизнерадостную вывеску «Булочная и чайная», которая украшает фасад одного из кособоких домов на набережной. — Это недолго.

Она невольно стискивает пальцы:

— Вы хотите отдать записку сейчас?

— А чего тянуть, — он открывает перед ней дверь в запах теплого хлеба, дровяной печи и кофе. Это простое местечко, где греются извозчики, чаевничают мелкие торговцы и ремесленники.

— Александр Дмитриевич, — она удерживает его за рукав, — вы только не вздумайте говорить ей, что я совсем рядом.

— Я просто передам записку, — кивает он.

Анна опускается за стол у окна и тут же поворачивается к реке, не желая смотреть, как Архаров уходит. Он не увидится с ее матерью, убеждает она себя, всё это скоро закончится.

Мысли снова и снова возвращаются к Ярцеву — красивому, влюбленному, несчастному. Кажется, он неплохо устроился в Петербурге, раз просаживает деньги в дорогом игорном доме. Да и одежда на нем не щегольская, но добротная. Не все двери, видимо, закрылись для разжалованного офицера, связавшего свою судьбу с замужней женщиной.

Анна не религиозна, жизнь во грехе не кажется ей ужасающей, но она понимает, как всё устроено в обществе. Решиться на подобный скандал почти невозможно, ведь последствия уничтожат не только твою репутацию и разрушат все связи, но и поставят тебя в положение изгоя.

Подавальщик приносит ей чай и плетеную корзинку с сахарным печеньем в виде звездочек и подковок. Это весьма кстати: ей хочется перебить горечь во рту.

От жадности она хватает печенье двумя руками — в одной ладони подковка, в другой звездочка. Хмурится, разглядывая их.

Анне всегда казалось, что мать обязана жертвовать собой ради ребенка. Но сейчас она спрашивает себя: отчего же ее благополучие важнее материнского? Разве они не равнозначно важны в этом мире?

Значит, мужчины тоже способны любить преданно и верно. Восемь лет! Она ощущает некое родство с Ярцевым — ведь и ей слишком хорошо знакомы такие сильные и безнадежные чувства.