— Я пришла по делу купчихи Штерн, — зло перебивает она, не желая больше ничего слышать.

Он смеется — негромко, надтреснуто, насмешливо.

— Извольте, — соглашается не без колкости. — Что же с ней такое?

Анна излагает ясно и лаконично, сказывается отцовская выучка. Архаров слушает молча, но, как только доклад завершается, встает, готовый к службе. Это удивительно, но он принимает их с Голубевым «дедукцию» безо всяких сомнений и лишних вопросов.

— Элеонора Викторовна Штерн, — он аккуратно пристраивает попугая в шкаф, — вдова, владелица пароходной компании. Шестьдесят два года, женщина крепкого телосложения, с железным здоровьем и таким же характером. Прагматик, педант, не доверяла банкам, предпочитая личный контроль…

Анна слушает, открыв рот. Архаров или с утра успел выяснить подробности об этом семействе, или действительно знает весь Петербург. В любом случае — впечатляет.

— …Ее старшая дочь Маргарита — старая дева, управляющая канцелярией матери. По слухам, характера скверного. Две младшие дочери, Виктория и Елизавета, обыкновенные дуры, ничего интересного… Анна Владимировна, нажмите вон ту красную кнопку на столе.

Красный — вызов для Голубева. Стало быть, ее с собой не берут. Отчего-то становится обидно, хотя снова слушать ругань Маргариты тоже не хочется.

— Не дуйтесь, — мельком взглянув в ее сторону, бросает Архаров и сдергивает с вешалки пальто. — Убийство все-таки уровень старшего механика, а не новичка. Дождитесь Григория Сергеевича, доложите ему, что мы с Виктором Степановичем у Штернов… Ну и отчет подготовьте!

И она пишет подробный отчет, связывая оба дела воедино, оформляет протокол осмотра места преступления, жалея, что не взяла с собой к Штернам фотоматон. Но ей никто не напомнил, а сама Анна слишком увлеклась задачей, отчего заклинило замок… Теперь Голубеву делать картинки с места преступления вместо нее, а она терпеть не может недобросовестности. Вот она и корит себя, а Петя ерзает: у него свидание, и он ужасно боится опоздать. Ближе к вечеру звонко хлопает себя по лбу:

— Анна Владимировна, выручайте! Я ведь так и не обновил портреты в определителе!

Ей всё равно ждать Прохорова, который прочно застрял в допросных, и она соглашается. Только заглядывает в буфет к Зине, потому что желудок уже прилипает к спине.

— Слушай, пойдем завтра к пяти утра на Лиговку, — говорит бывшая акушерка, подавая ей пирог с капустой и стакан молока. — Там извозчики на постоялом дворе с ночевки собираются, самовары ставят. Мы им за копейку щеткой пройдемся по сюртукам, кнуты почистим, фаэтоны от росы оботрем. К семи обернемся да на Офицерскую…

Анне неловко: Зина горланит не стесняясь, а в буфете полно чаевничающих жандармов и каких-то чинов. Слова Лыкова «вы здесь всеобщее посмешище» наконец догоняют, больно бьют по самолюбию.

Вот что удивительно: у нее проснулось самолюбие! После допросов, суда, этапа, станции «Крайняя Северная», после тяжелого возвращения в Петербург, нищеты и статуса поднадзорной Анне не всё равно, что о ней думают!

Она так потрясена этим открытием, что несколько минут просто сидит тихо, а потом встряхивается, отвечает так же громко, не позволяя себе оглядываться на других:

— А и пойдем! Глядишь, копеек по двадцать заработаем, а?

Чужим мнением сыт не будешь, а двадцать копеек — это два плотных завтрака или один хороший обед.

Зина одобрительно хлопает ее по плечу, отчего Анна едва не приседает, — вот ведь здоровая баба!

Противный Лыков всё так же один хозяйничает в сыскарских владениях. Анна его не боится, в этом здании водятся люди и пострашнее. Тот же Прохоров лишь стелет мягко — а сожрет, не поперхнется.

— Борис Борисович, — зовет она от порога, — меня Голубев прислал внести какие-то морды в определитель. Я здесь человек новый, посмешище, да и только, — так, может, объясните, что делать нужно?

— Злопамятная вы барышня, Анна Владимировна, — укоряет Лыков с мягкой улыбкой.

Он ведет ее в уже знакомую просторную кладовку, где стоит чудовищных размеров устройство.

— Это наше чудо-юдо, — Лыков щелкает ногтями по латунной табличке. — Хранилище преступников из разных городов империи, если вам угодно. Ваша задача — перевести живого душегуба в узор из дырочек, — он указывает на перфокарты, лежащие на столе. — Берете рукописный портрет, кладете под координатную лупу. Видите сетку? Ширина носа — три деления, пробиваете здесь. Высота лба — два, вот тут. Форма ушной раковины… Удачи. Пять карт в час — хороший темп для новичка.

Анна перебирает папку дел на столике рядом. Среди исписанных листов — странные, порой не слишком умелые карандашные изображения людей, по которым, кажется, сложно узнать оригинал.

— Выглядит ненадежно, — разочарованно замечает она. — Иное дело — светописные снимки.

— Ха! Если бы да кабы… — усмехается Лыков. — Вы думаете, все жулики такие щедрые, что позируют фотоматонам? У большинства даже нет толковых описаний, только вопли барынь: «Ах, он был высокий, с усиками!» Одна говорит — нос с горбинкой, другая — прямой. Одна — брови густые, другая — тонкие. Вот и приходится возиться с этим шаманством… Прежде у нас с определителем машинистка работала, но соскучилась сидеть целыми днями в кладовке, так что пока этой рутиной заняты механики…

— Поняла, — Анна подхватывает тяжелую стопку дел, усаживается поудобнее.

Какая же это рутина! Настоящий шедевр инженерной мысли, жаль только, что портреты так бездарны.

Лыков, к счастью, оставляет ее одну. Приноровиться получается не с первого рисунка, но уже на третьем Анна действует довольно умело. Шестеренки тихо пощелкивают, игла перфоратора отмеряет четкие отверстия — три, два, семь…

В отделении становится всё тише, рабочий день подходит к завершению, голоса в коридорах смолкают, двери перестают хлопать. Прохоров всё не возвращается — вот же ревностная псина. И нравится ему людей терзать…

Она тянет новое дело, листает страницы в поисках рисунка, не вглядываясь, пристраивает его под лупу, наводит резкость и…

И замирает, не сразу понимая, отчего заходится сердце.

Овальное лицо, черты правильные, густые вьющиеся волосы, один завиток падает на высокий лоб, глаза чуть прищурены от полуулыбки…

Нет, узнать его по этому портрету невозможно, ни обаяния, ни искорок смеха во взгляде. Но Анна точно понимает, что не ошиблась: Иван!

Она лихорадочно впивается в буквы, сначала не видит их, потом не разбирает, потом всё же выхватывает суть: Кисловодск, Ялта, Гурзуф… Обманутые богатые женщины по самым дорогим курортам страны. Многословные показания, разбухшее дело, разбитые сердца, похищенные драгоценности, украденные деньги. Анна листает папку назад, к самому первому заявлению — написано четыре года назад.

И понимает, что не может дышать.

Это похоже на утопление. Толща воды накрывает с головой, но ты даже не пытаешься барахтаться или выплыть. Покорно опускаешься на самое дно.

Ватная гулкая тишина сжирает все звуки, мир исчезает где-то там, далеко, с тобой остаются лишь темнота и глубина.

Анна снова и снова читает показания пострадавших женщин, но ее мозг отказывается понимать и принимать очевидное. Раевский давно свободен. Скорее всего, счастлив. Живет припеваючи за счет богатых любовниц и даже не думает возвращаться за Анной.

Она осталась в прошлом, среди забытого сонма других влюбленных дурочек. Ей так хочется ненавидеть — себя или его, неважно, — но пустота всё ширится, множится, обволакивает.

Не за что больше держаться. Не осталось ни идеи, ни любви, ни самой Анны. Вся ее жизнь — это дурная шутка, приведшая к краху.

— Ты ведь это всегда знала, — шепчет Анна, опуская ледяной лоб на шершавую титульную страницу папки, закрывает глаза.

Столько подсказок, которые дергали за душу, фальшивыми нотами царапали сознание, столько лжи, от которой она отворачивалась.