Анна идет вслед за старым сыщиком к пар-экипажу, и только там уже спрашивает:

— Что это за свертки, Григорий Сергеевич?

— Вещественные доказательства по разным делам, — отвечает он с явным удовольствием. — Соболя, хоть завтра на аукцион. Веер. А вот тут брошь в стиле рококо… Изъята у скупщика, который работал с могильными ворами. Ни в одном розыске не значится, владелец неизвестен. Есть серьги с александритами… Конфискованы у аферистки, обчищавшей провинциальных купчих. Вещи дорогие, редкие, но безродные. Данилевский, конечно, щедро платит, да только старинные бирюльки по лавкам искать — время надобно, а у нас лишнего нету.

— А что же модистка?

— Будет, будет модистка, не извольте беспокоиться. Только Анна Владимировна, придется принимать ее у меня на дому. Сами понимаете, дельце у нас посторонних глаз не терпит. А пока слушайте: вас зовут Анна Виннер, вы вдова коммерции советника Густава Виннера, совладельца торгового дома «Виннер и К˚», занимавшегося поставкой леса и пеньки. Ваш супруг скоропостижно скончался от апоплексического удара полгода назад в Риге.

— Надо думать, я настоящая? — Анна ловит из его рук пачку документов.

— Обижаете. Чтобы попасть в «Элизиум» липы мало. К счастью, у вас есть рекомендации… Мы, голубушка, свое дело знаем.

— Ну разумеется, — сухо подтверждает она.

Модистка только руками всплескивает, завидев Анну:

— До чего женщины себя изнуряют… милочка моя, это кто же вам наплел, что такая костлявость в фасоне!

— Ты, Пашенька, языком не молоти, — одергивает ее Прохоров.

Анна оглядывается по сторонам. Он живет бобылем, сразу видно, а флигель с выходом в сад выбран так, чтобы соседи носы не совали: кто приходит, кто уходит.

Комнаты с намеком на уют, но будто не завершенные. У окна, например, бесприютный столик, заваленный газетами, а стульев нет. На новехоньком козловом диване — старая шаль вместо покрывала. След женщины, которая тут больше не живет?

Зина убирает хорошо, вокруг ни пылинки, самовар сияет. Хорошо бы чаю, но приходится стоять в центре комнаты, позволяя себя оценивать.

Модистка отходит назад, разглядывая Анну задумчиво, достает из платяных коробок наряды.

— Вот, Григорий Сергеевич, как вы и велели — вычурно и черно. Посмотрите, какой бархат — богатый. Лиф с баской, чтоб бедра сделать пышнее. Рукава-жиго, плечики тощие прикрыть. Спинка на китовом усе, ибо модный силуэт — он и в трауре песочные часы требовать обязан. Корсет, чулки, перчатки…

— Прасковья Филатовна, успеете по фигуре подогнать?

Модистка усмехается.

— Можно подумать, от вас так просто избавишься. Раздевайтесь, барышня, примеряться будем.

Прохоров тут же выходит из комнаты. Оставаться без одежды в чужой гостиной — дико, но Анна решительно расстегивает пуговицы на воротнике.

А если Архаров все-таки врет ей? Поманил пряником, чтобы послушна была? Отчего же не позволил взглянуть на ее дело? Не хочет позволять Анне лишнего или есть, что скрывать?

Ах, отчего она так мало знает! Отчего не на что опереться?

Прохоров возвращается, когда Прасковья кличет его.

Анна мрачно взирает в зеркало, тяжелый парик со сложной прической оттягивает голову назад, еще больше подчеркивает бледность ее лица. В черном она выглядит злобной вороной, но Прохоров явно доволен.

Ее обвешивают украшениями, как ярмарочного коробейника, что торгует сразу с пяти подносов, увешанных бусами, лентами и побрякушками. Соболя мягко ложатся на плечи.

— Прочь, — холодно цедит Анна, когда Прохоров случайно наступает ей на подол. — А то, боюсь, после вашего вальса мне придется признать за вами отсутствие всяких манер.

Он смеется и послушно делает шаг назад.

— Мда-с, — резюмирует модистка, — платье придется так сильно ушивать, что оно будет совершенно испорчено.

Вместо ответа он звенит монетами в кармане.

Когда модистка уходит, унося с собой коробки и свертки, Прохоров предлагает выпить чая.

— С удовольствием, — соглашается Анна, аккуратно складывая разбросанные по дивану украшения.

Он ставит самовар, достает баранки, приносит чашки — неожиданно изящный фарфор с позолотой.

Она помогает ему, и в этом есть что-то ритуальное, вековое. Ветер за окном, стук посуды, нарастающее бормотание закипающего самовара.

Прохоров разливает чай — густой, темный, пахнущий дымом. Анна принимает чашку, не глядя на него. Сидит прямо, спина не касается спинки стула. Пальцы обжигаются о фарфор, но она не отдергивает руку. Пьет маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу.

— Спрашивайте, — вдруг предлагает он с пугающей проницательностью. Она вздрагивает и смотрит на него едва не испуганно. Старый сыщик пренебрежительно дергает бровью. — Я ведь не нравлюсь вам, — поясняет он прямо. — И вы бы ни за что не остались чаевничать, коли не имели бы на меня своих планов.

— Вы бы хоть притворились, право, — досадливо отвечает она, — позволили бы мне ощутить себя интриганкой.

— Оставим притворство на пятницу, — отмахивается он. — Мы с вами старые знакомые, отчего не поговорить по душам?

Она уже почти привыкает к его бесконечным намекам и ерничанью.

— Вы правы, — соглашается спокойно. — Григорий Сергеевич, как же я оказалась в полиции?

Он, кажется, ждал чего-то подобного, по крайней мере, ни тени удивления не отражается на его лице.

— Согласно специальному указу градоначальника Санкт-Петербурга, его превосходительства тайного советника Никиты Платоновича Орлова.

Против воли Анна тихонько ахает.

— Не много ли чести для поднадзорной?

— Многовато, — соглашается Прохоров задумчиво. — Позвольте я вам расскажу, какое влияние группа Раевского оказала на молодого столичного сыщика Сашу Архарова.

Она внутренне сжимается, но мужественно кивает.

Уверена наперед: ничего хорошего не услышит. Да и что же хорошего в произошедшем восемь лет назад.

— Тогда он, как и многие молодые люди, был восхищен бурным развитием механизмов, верил, что это безусловное благо для всего человечества. И то, что шайка преступников использовала достижения прогресса для пошлых грабежей — перевернуло его представление о работе полиции. Архаров стал одержим созданием специального отдела, он осознал, что любую идею можно извратить, и превратить в инструмент для новых душегубств. После столь громкого дела он получил повышение, но ему было мало. Он планомерно и упрямо пробивался ко всем высоким чинам, настаивал на необходимости работы с механиками, и стал в некотором роде… притчей во языцех. Но Сашка ведь твердолобый, вцепится во что — не оторвешь… И время доказало его правоту. Так что нынче, если Архаров запрашивает нужного специалиста — он его получает.

— Мой отец финансирует отдел СТО? — спрашивает она после паузы, загоняя все остальные чувства так глубоко, как только может. — Вот отчего Архаров вынужден был ходатайствовать о бывшей каторжанке?

— Анна Владимировна, — Прохоров снова натягивает на себя маску простоватого сыскаря, улыбается приторно, — помилуйте, откуда же мне знать такие тонкости. Да и разве допустимо, чтобы сыщикам частные лица меценатствовали? Этак до чего мы докатимся? Но вы лучше вот что: обратитесь со своим любопытством к Александру Дмитриевичу, а еще лучше — ступайте-ка сразу к папеньке, да перестаньте прикидываться голодающей сироткой.

— Спасибо за совет, — она улыбается ему в ответ с не меньшей старательностью. — Но я, пожалуй, обойдусь вашими баранками, а не наставлениями. Очень вкусное варенье.

— Вишневое.

Не успевает Анна зайти утром в управление, как дежурный Сёма ее перехватывает:

— Анна Владимировна, вас Борис Борисович ждет в допросной.

Первый испуг — животный, острый: неужели опять ее будут допрашивать? Разум едва его догоняет.

— Зачем же в допросной?