Почтовый дядька задумывается.

— Не помню, — признает он, — давно это было.

Анна с трудом гасит в себе первый порыв — разбудить Архарова и доложить о своих подозрениях. Вместо этого она еще дважды проигрывает, чем окончательно располагает к себе лысого дядьку.

— Кабы я росла при богадельне, — вздыхает она наконец, — то, наверное, в Москву бы рванула. Оно как-то спокойнее. А Петербург — большой, чужой. Тяжко пристроиться сироте…

— Петербург! — вдруг осеняет дядьку. — Да-да, я ведь тоже так подумал, сударыня! Пропадет девица ни за грош в столице, а то и вовсе желтый билет заработает…

— Красивая?

— Тощая, ребенок совсем. Лет пятнадцати на вид, сплошь локти и кости.

— Интересно, как она теперь…

— Да уж как-нибудь, такая кусачая разве сгинет. Я ее Михалычу сдал, во второй участок. Он таким сиротам спуску не дает, к делу пристраивает.

Анна вздыхает и проигрывает в третий раз:

— Хороший человек, стало быть. Всё еще служит?

— Михалыч-то? А куда он сгинет? Унтер-офицера Сахарова на Обводном канале всякая собака знает.

Ну раз каждая собака знает, заключает Анна, то и Архаров его найдет. После чего со спокойной совестью отправляется спать.

Она выбирает лавку напротив архаровской — возможно, не слишком прилично, но ощутимо спокойнее. Мало она утром надумала разного, не зная, где он и что с ним.

Анна тоже укладывается головой на саквояж, подстилает пуховый платок для мягкости и обдумывает услышанное. Может, она питается ложной надеждой принести делу пользу, но не проверишь — не узнаешь. Жаль, Архаров так и не договорил, что они со священником вспомнили про Роз, но ничего. Рано или поздно расскажет.

Свет в служебном вагоне не выключается, тусклая лампочка болтается под потолком, в бок нещадно дует. Анна никак не может устроиться поудобнее, ворочается на жестком, пытается вообразить эту дикую девицу.

Архаров просыпается резко, как будто его водой облили. Садится сразу, оглядывается, находит взглядом Анну и смущенно проводит пятерней по темной щетине.

— Простите, кажется, я заснул во время разговора, — соображает он. — Который сейчас час? Мы уже подъезжаем к Бологому?

— Бологое, Александр Дмитриевич, давно позади, — сообщает Анна, тоже торопливо усаживаясь, спина сама собой выпрямляется. — А что, вы и там собирались наведаться в морг, бордель и к священнику?

Он смеется:

— Пропитанием надеялся разжиться. Но раз уже подъезжаем…

Анна молчит. Борется с собой изо всех сил. Потерпит, не красна девица.

Но что-то дурное, жалостливое заставляет ее тянуться к саквояжу и достать оттуда белый тверской пряник с гусаром, купленный для Зины.

— Ну что вы, спасибо, я не… — вежливо открещивается он.

Она сердится, потому что несчастный голодный блеск в его глазах только слепой бы не заметил.

— Да уж угощайтесь, — говорит она с досадой. — Ваш брат и без того сетует, что в Петербурге вас голодом морят.

Он колеблется, потом кивает, вежливо благодарит, аккуратно делит пряник пополам.

— Не преломляйте хлеб с врагом своим, — бормочет Анна, принимая свою половину.

— Дайте хоть проснуться, Анна Владимировна, — просит он, — а уж потом затевайте новую драку.

Она чуть наклоняется вперед, чтобы разглядеть, как там почтовый служащий. Тот дрыхнет в голове вагона, беззастенчивое круглое брюхо топорщится к потолку.

— Никаких больше драк, Александр Дмитриевич! — объявляет она. — Мне вас всё равно не одолеть, так чего тратить силы попусту.

— Это перемирие или отступление? — задумчиво уточняет он.

— Это поспешное бегство, — честно говорит Анна. — Вы меня напугали — я напугалась. Да бог с нами, это история давешняя. А вот вам новости посвежее: наш доблестный почтовый служащий, — она указывает пряником в сторону брюха, — десять лет назад выловил в ящике безбилетную девку. Сироту из Твери, росла при богадельне. Лет пятнадцати от роду, расцарапала взрослому мужчине лицо гвоздем, назвалась Машкой. Была сдана на руки унтер-офицеру Сахарову на Обводном канале.

Глаза у него становятся квадратными:

— И вы это выяснили?..

— За игрой в карты, Александр Дмитриевич. Продула тридцать копеек, надеюсь на восполнение за казенный счет.

Он медленно ест, внимательно разглядывая ее. Задирает бровь:

— Вы? Продули в карты?

— Всякое случается.

— А напугались вы?..

— Александр Дмитриевич! — хмуро одергивает она его. Он послушно склоняет голову:

— Виноват! Одна из Роз действительно сбежала из приюта десять лет назад, — тут же сворачивает на служебные рельсы, не настаивая на новых лишних разговорах. — По словам священника, это была не девица, а чистая сатана.

— А ваш батюшка не сказал, кто ее мать? Ну, может, она исповедоваться заходила или слухи какие были?

— Чего нет, того нет. Но если ее родила и бросила одна из барышень мадам Лили, то у нас как будто есть мотив?

— Если эта безбилетная Машка действительно Роза, — скрупулезно замечает Анна. — И если наша жертва — Иван Иванович Иванов — имеет к этой истории хоть какое-то отношение. И если…

— Остановитесь, Анна Владимировна, — мягко предлагает он. — По одному умозаключению за раз, иначе мы совсем потеряемся. Благодарю за службу.

— Я не знаю, что на это отвечать. Рада стараться? Так я просто в «очко» играла.

— И проиграли, что важнее, — снова смеется он.

Анна насупленно отворачивается. Ей что-то совсем не смешно.

В квартиру на Свечном переулке Анна заходит ближе к полуночи. Здесь тихо и темно, все спят и ее возвращения еще не ждут. Она осторожно снимает пальто, на цыпочках проскальзывает в ванную, стараясь не скрипеть старыми половицами. Колеблется, но не решается запускать нагреватель, уж больно он гудит. И умывается холодной водой.

Зина просыпается от шуршания одежды. Как и все, кто хорошо знаком с изнанкой бытия, она спит чутко.

— Аня, ты откуда? — она трет глаза, потом подскакивает. — Аня!

Зина торопливо спускает босые ноги с кровати, включает лампу, запускает руку под матрас и протягивает несколько плотных гербовых бланков.

— Это человек Зотова привез, — говорит она торопливо. — Ань ерунда какая-то. Целый саквояж денег сменять на бумажки!

«На предъявителя», — читает Анна и улыбается.

— Каждая бумажка равна ста рублям, — объясняет она, — с процентами. Видишь купоны?

Зина все равно подозрительно хмурится.

— Ну если ты так говоришь, — бормочет она.

Анна тоже засовывает облигации под матрас.

— Как вы съездили? — спрашивает Зина. — Ты голодная?

— Ты ложись снова, — просит Анна, — и я тоже лягу. Всё завтра уже.

В родной кровати мягко, тепло и тихо. Но в ушах еще грохочет поезд, как будто покачивает из стороны в сторону. Анна велит себе спать, но никак не может отделаться от мысли, что в Петербург она вернулась другим человеком, не такой, какой уезжала отсюда.

Это ощущение не покидает ее и наутро, когда они с Голубевым входят в управление на Офицерской. Кажется, случилось так много с тех пор, как Анна была здесь в последний раз, хотя на самом деле прошло всего пару дней.

Дежурный Сема кивает им без удивления — стало быть, Архаров уже здесь, и об их возвращении в конторе знают.

Петя, что странно, тоже в мастерской, хотя обычно он не склонен заявляться в такую рань. Его стол завален чертежами, документами и деталями сейфов.

— Наконец-то вернулись, — обрадованно говорит он. — Анна Владимировна, спасайте, я с этим банковским клерком совсем закопался.

— И вам доброе утро, Петр Алексеевич, — иронически отвечает Голубев. — А я вам еще вчера говорил, что вам пора научиться проводить экспертизу самостоятельно.

— Я умею самостоятельно, — обижается Петя, — но Прохорову все мало. Теперь он хочет, чтобы я описал натуру мошенника, как Анна Владимировна это сделала в кукольном театре. Говорит, Лыкова сие весьма впечатлило.