Архаров несколько минут раздумывает, а потом коротко отвечает:

— Да ведь меня половина Петербурга в лицо знает.

— Ничего-ничего, усы наклеим, в банкиры запишем. Кто, как не управляющий, за дамочкой в игорный дом поспешит? А ну как спустит вдовица все капиталы в рулетку? Тут главное обвешать Анну Владимировну цацками покрупнее — все на бриллианты таращиться будут, не на вашу физиономию.

— Анна Владимировна, — Архаров впервые за всю эту беседу смотрит ей в глаза, — отважитесь? Неволить не стану — все же не служебные это хлопоты, а некоторым образом частные.

— Шутите? — она хорошо держится. Прямая спина, ровный голос, онемевшее лицо. — Кто же откажется взглянуть на «Элизиум».

— В таком случае, Григорий Сергеевич, займитесь всем необходимым. Мы должны быть готовы к пятнице.

— О, вы будете, — заверяет их Прохоров, посмеиваясь.

Она спускается вниз, не чувствуя ног. Вот уж чего Анна меньше всего ожидала — так маскарада. Эксцентричная вдовушка в бриллиантах? Белил погуще, парик попышнее… Справится ли? Но отказаться, подобно трусливому Пете, ей кажется куда унизительнее, чем рядиться в чужую шкуру.

Когда-то она просила отца взять ее с собой в «Элизиум» и он, человек довольно широких взглядов, обещал при случае. К азартным играм его отношение было практичным: хорошая разминка для ума.

Но потом Анна познакомилась с Раевским, и ей стало не до игорного дома. Отец, занятый своими заводами, и к ужину-то не всегда возвращался, так что даже не заметил того, что дочь то и дело где-то пропадает. Впрочем, у нее всегда было полно приличных отговорок.

Она входит в мастерскую, изрядно растерянная грядущей затеей. Голубева нет, а Петя с излишней старательностью натирает пробирки.

— Наконец-то наняли машинистку, — поспешно сообщает. — Виктор Степанович как раз обучает ее работать с определителем. Давно пора, а то столько времени впустую…

— Хорошо, — рассеянно соглашается Анна, замечая папку на своем столе: — А это что?

— Так Борис Борисович принес копию дела Мещерского. Выразил надежду, что вас осенит, как прищучить художника Полозова.

— Хорошо, — снова соглашается она, усаживаясь на место. Раскладывает веером светописные снимки из музея, которые сама же и делала.

Петя несколько минут сопит и ерзает, а потом сдается, говорит сбивчиво:

— Анна Владимировна, вы уж не обессудьте, что я на вас Данилевского перекинул. Авось к барышне он милосерднее будет…

— Петя, Петя, — она не знает, плакать ей или смеяться. — Сколько же в вас наивности все еще… Неужели вы и правда думаете, что кто-либо проявит милость к поднадзорной? Я ведь и так балансирую, будто над пропастью. Один неверный шаг — и здравствуй, новая каторга.

— Что вы такое говорите! — ужасается он, и его выразительная физиономия наполняется неверием в такую жестокость.

— В моем положении, милый Петя, — поясняет Анна прямо, — нет ничего завидного, а в прошлом — ничего романтичного.

Он некоторое время раздумывает, шевеля бровями и даже ушами. Потом произносит без прежней уверенности:

— Но ведь вас и на службу приняли в обход всяких правил, и дела достаются одно интереснее другого, да еще Архаров вас к инженеру Мельникову пристроил.

— Пристроил, потому что никак иначе меня к учебе не допустят. Это вы свободны хоть на курсы записаться, хоть даже заново в университет поступить. А меня без полицейской справки даже из библиотеки выставили. Что же касается того, как досталось сие место — полагаю, благодаря последней щедрости моего отца. Простить он меня не простит, но и на произвол судьбы бросить не сумел.

Ее ведь ждали в тот вечер, когда она вернулась в Петербург. Архаров расстарался, перехватил сразу.

И что бы она делала в огромном городе без денег? — вдруг задумывается Анна. — Куда бы пошла? В ночлежку?

В те дни ей казалось, что самое главное вернуться, убраться как можно дальше от Карского моря, а там все как-нибудь образуется. Ее сил не хватало ни для дальнейших планов, ни для страхов. Все, что она ощущала — ненависть и голод.

— Простите.

Анна вздрагивает, услышав голос над ухом. Вспоминает: ах да, Петя.

Он топчется рядом, смущенный, покаянный. И уши полыхают так, что от них как будто свечку зажечь можно.

— Пустое, — отмахивается она и принимается за папку Лыкова уже основательно.

Ровно в шестнадцать часов семнадцать минут Анна стучит в дверь со скучной табличкой «архив».

Старичок Семен Акимович открывает в ту же секунду, будто уже держался за ручку.

— Вы пунктуальны, — не здороваясь, одобряет он. — Ценю. Прошу!

Она торжественно, едва не на цыпочках, входит внутрь.

Пахнет крахмалом, типографской краской, пылью и скипидаром.

По стенам — десятки лакированных деревянных шкафчиков, выстроенных в безупречном порядке. Они напоминают обычные каталожные ящики, однако каждый увенчан сложным устройством из линз, рычагов и щелевых прорезей.

— Вы интересовались архивным регистратором, — голос Семена Акимовича тих, похож на шелест бумаги. — Удивительное изобретение, удивительное! Вся империя как на ладони. Извольте полюбопытствовать — «регистратор-классификатор модели 1887-Б».

Он подводит ее к одному из аппаратов, очень похожему на определитель. Жестом фокусника извлекает из стопки бумаг знакомый бланк — тот самый, что вручил ей Голубев.

— Позвольте, это же…

— Именно. Ваш вид на жительство. Идеальный пример для наглядности, — старичок ловко вставляет листок в латунную прорезь, поворачивает массивный рычаг, и механизм, мягко жужжа, захватывает бумагу. Внутри мелькают вращающиеся диски с цифрами и буквами. Пальцы архивариуса, быстрые и костлявые, выставляют на маленьких циферблатах комбинацию.

— Это шифр вашего личного дела и категория — справка о прописке, — поясняет он.

С четкими щелчками стальная игла пробивает в углу бланка микроскопические отверстия.

— Код принят, — объявляет Семен Акимович через минуту. — Теперь сведения о вашей прописке на Свечном перенесены на основную перфокарту.

Она, не отрываясь, разглядывает агрегат, где по кругу, словно бусы на нитке, двигаются сотни карточек.

Это одновременно пугающе и восхитительно. Как же далеко способен зайти человеческий разум!

Меж тем, старичок извлекает с полки тяжелый том в коленкоровом переплете, прошитый шпагатом.

«АРИСТОВА. Дело № 1882/АВ», — с потрясением читает Анна. Ее одновременно бросает в жар и холод, пот выступает над верхней губой, а руки леденеют.

Без лишних слов Семен Акимович цепляет голубевскую бумажку стальным шилом, просмоленной нитью аккуратно, с одним узлом, подшивает справку к делу.

— Вот и все, — говорит горделиво. — Теперь мы сможем быстро найти о вас любую информацию в распределителе. Ну а бумаги остаются бумагами, у них свое место.

— Потрясающе, — шершавыми губами механически отзывается Анна. Все ее прошлое, все ошибки, все детали — зашиты в одном толстом томе. — Семен Акимович, раз уж дело передо мной… Не могу ли я взглянуть?

Это ведь ее собственная биография! Разве она много просит?

— Не положено, — бесстрастно отказывает архивариус, возвращая том на полку, в строй одинаковых переплетов. Только фамилии и цифры на них отличаются, а судьбы, надо думать, одинаково искорежены. — Доступ к личным делам сотрудников возможен исключительно по служебной необходимости и при наличии резолюции начальника отдела.

— Ну разумеется, — она даже не разочарована. Чего еще ожидать от здешней казенщины.

Однако вот какая мысль неотвязно следует за ней по пятам: архив ведь заперт всего лишь на замок. А любые замки так легко открываются.

Голубев, увидев разложенные по чертежному столу музейные снимки, сердится:

— Этак Бориска на вас всю свою работу скинет, — ворчит он. — Дело сыщиков — преступников ловить, а механиков — экспертизу проводить. Не позволяйте ему сесть себе на шею.