— Это какое-то средневековье! — поражается он. — Неужели в наш либеральный век приходится терпеть подобные унижения?

— Милый Тимофей Кузьмич, — она тянется через стол, чтобы взять его за руку. — Простите, что я снова и снова вас расстраиваю. Военные ведомства, министерства, заводы — вот в чем вы превосходно разбираетесь. Но к счастью, ничего не смыслите в каторжанах.

— Зачем ты поступила в полицию? — спрашивает он огорченно. — Разве барышне из приличной семьи там место? Ты ведь можешь жить, ни в чем не нуждаясь.

— Если отец не хочет меня видеть, я не стану его неволить.

— Ты гордячка, а он упрямец, — сердится Зотов.

— Он знает, где меня искать.

— Так и ты знаешь, где искать его. Цапля и журавль, цапля и журавль!

— Тимофей Кузьмич!

— Ты ко мне, Анюта, не ластись, — но руки он не отнимает, — я твой характер знаю.

— Знаете, знаете. А рекомендацию в банк дадите?

— Пристроим твой капиталец, — кивает он. — Только ты на старика не обижайся, а я скажу. Это всё материнская взбалмошность в тебе взыграла. Ты, Анечка, уж держи себя в узде, а то не ровён час новых глупостей натворишь.

— Вы теперь обо мне не тревожьтесь, — просит она. — Я теперь сама себе цербер похлеще закона.

— Ну и славно. Давай поужинаем наконец, а то разговорами да сожалениями сыт не будешь.

Лакей, явно подслушивающий за дверью, тут же вносит утку. Зотов потирает руки в предвкушении и принимается рассуждать уже с практической точки зрения:

— Коли тебе на свое имя вклад открывать опасно, так не обменять ли бумажки на облигации? Они выпускаются на предъявителя и имеют по четыре с половиной, а то и пять процентов годовых. В таком случае никто паспорт не станет спрашивать, тебе всего и нужно будет раз в полгода принести в банк купон и получить свои проценты. А продать облигации ты хоть когда сможешь.

— Я в этом ничего не смыслю, — разводит руками Анна.

— Ты мне пришли деньги… да вот хоть с Николаем моим. А в понедельник я этим сам займусь.

— Так и сделаем.

Вот Зина обрадуется, когда деньги превратятся в бланки облигаций. Наверное, они будут пугать ее меньше.

Когда лакей Зотова покидает их дом с саквояжем в руках, Зина хохочет, кружит Анну по гостиной, восклицая:

— Избавились! Избавились!

— Только настоящие бедняки так радуются, стряхнув с себя богатство, — смеется Анна, уворачиваясь из ее рук.

В квартире пахнет мылом и щелочью, Зина затеяла большую стирку. Полы блестят, натертые скипидаром. На кухне истекают соком пироги с вишневым вареньем.

Голубев тут же, на диване, пытается читать книгу, но больше поглядывает на своих постоялиц со снисходительной доброй улыбкой.

— Говоришь, этот Зотов вдовец? — Зина останавливается посреди комнаты, подбоченивается. — Может, мне окрутить его, Ань?

— Да ведь он старый совсем.

— Невелика беда, это с каждым может случиться… Да только на что ему такая, как я? Нет, мне надо найти добренького батюшку с тягой спасти сирую и убогую…

— Батюшка! — восклицает Анна. — Феофан! Выставка! Воскресенье!

Она ведь и позабыла совсем, что на завтра у нее уже есть планы. Убежала бы с раннего утра в библиотеку и пропустила что-то новенькое.

— Совсем блаженная стала, — жалуется Зина, падая на диван. — Что это за шифра такая?

— Мы с Феофаном — ну помнишь, рыжий жандарм, поповский сын, — собрались на выставку механических и электрических чудес. Виктор Степанович, а пойдемте с нами? Вам ведь тоже интересно будет.

— Спасибо, Аня, вот только роли дуэньи мне не хватало, — отвечает он иронически.

— Какой еще дуэньи, — удивляется Анна. — Человек наукой интересуется.

— Оно конечно, — подхватывает Зина. — Кавалер барышню на выставки приглашает исключительно из любви к науке.

— Феофан — кавалер знатный. Да только я не барышня для свиданий…

Зина не спешит соглашаться:

— А вот посмотрим завтрева. Коли припрется с цветами и при параде — стало быть, кавалер. А если с пустыми руками — стало быть, человек.

— Да ну тебя, — отмахивается Анна.

Феофан приходит с пастилой, чем совершенно запутывает Зину.

Утро понедельника становится еще более беспокойным, чем обычно. Кажется, что все вокруг взбудоражены, и Анна напрасно пытается вернуться к работе с проклятоном.

В мастерскую заявляются оба сыщика — и Прохоров, и Бардасов. И если первый частенько нервирует Голубева своими чаепитиями за чертежным столом, то второй здесь редкий гость.

— Мда-с, новости, — взволнованно говорит Бардасов, пока Прохоров шуршит кульком с пряниками.

Петя привычно ставит чайник, спрашивает любопытно:

— А в чем именно Борис Борисович провинился в этот раз?

— Да отчего же провинился, коли только что закрыл дело Мещерского.

— Неужто на Шпалерную в награду сослали?

Наступившее тревожное молчание прерывает Голубев:

— Неизвестно пока, кого Александр Дмитриевич вместо Лыкова назначит?

— Кого-то из молодых, поди, — отвечает Бардасов. — Шеф у нас известный поборник передовых методов. Не нравится ему, когда по старинке работают.

Анна невольно поворачивает голову, чтобы взглянуть на Прохорова. Тот расслабленно развалился на стуле, не спеша что-то объяснять или хотя бы вообще вступать в беседу. Но взгляд его — тяжелый, опасный — так и шарит по Анне. Бр-р, будто паук по телу ползает.

Голубев мрачнеет.

— Этак, Григорий Сергеевич, нам и вовсе отставку дадут, — беспокойно замечает он. — Старого учить — что мертвого лечить.

— Да полноте, — уверенно возражает Прохоров. — Пока эти чижики набьют себе шишек, пока разберутся, как оно на самом деле устроено, пока распрощаются с юношеским романтизмом — мы и сгодимся. Рано нас списывать со счетов.

Анна вспоминает, что чижиками в Петербурге называют студентов училища правоведения за их пестрые мундиры желто-зеленого колера. И ей становится удивительно: неужели и Архаров носил такой же? Представить его в чем-то, кроме черного или темного, трудно.

Ее размышления прерывает густой синий свет, внезапно заливший мастерскую, — загорелась одна из лампочек под потолком.

— Совещание, — Бардасов первым вскакивает на ноги, на ходу доедая пряник.

В кабинете Архарова их ждет молодая курносая барышня, которую Анна уже несколько раз видела в коридорах.

— Доброе утро, господа, — приветствует их шеф и делает короткую паузу, ожидая, когда все рассядутся. — Ксения Николаевна изволила сообщить, что к нам прибыл банковский мошенник под прозвищем «Клерк».

Все с интересом поворачиваются к девушке, а та торопливо вскакивает, будто гимназистка на уроке.

— Я Ксюша… Ксения Николаевна Началова, машинистка для работы с определителем. У меня совпадение.

— Да вы присаживайтесь, голубушка, — успокаивающе говорит Прохоров. — Так что там наша чудо-машинка выплюнула на этот раз?

— Вот, — она торопливо раскладывает на столе бумаги и рисованные портреты, руки дрожат от волнения. — Нижний Новгород, Саратов, Казань, а теперь и Петербург. Молодой человек, от двадцати пяти лет до тридцати, устраивается на работу банковским клерком, а через пару недель исчезает вместе с содержимым залоговых сейфов. Разные имена, разные рекомендации, но…

Все одинаково вытягивают шеи, разглядывая три карандашные физиономии перед собой. Кажется, что между тремя молодыми мужчинами на них нет ничего общего: у одного щеки, у другого усы, у третьего шрам на лбу.

— Уши, — подсказывает Ксюша. — Посмотрите на уши, малая раковина, бугорок Дарвина ярко выражен, противозавиток оттопырен. Разрез глаз, широкие скулы… Это один человек.

— Ух ты! — бесхитростно восклицает Петя. — А я-то думал, что уши у всех одинаковы.

Она чуть краснеет от неприкрытого восхищения в его голосе:

— Сомневаюсь, сударь, что вы вообще много размышляли об ушах.