— И как это у вас выдержки хватает, Александр Дмитриевич! — возмущается Анна, когда они садятся в коляску. — Экая бесцеремонность, снисходительность даже!

От ротмистра и других местных сопровождающих Архаров отказался безо всяких колебаний, распрощался любезно и быстро. После чего отправил посыльного, чтобы тот доставил их багаж в гостиницу, и остановил возницу.

— Уж не прониклись ли вы наконец нашей службой? — быстро спрашивает он.

Анна чуть подается вперед, желая быть верно понятой:

— Александр Дмитриевич, вы же прекрасно знаете, что мне предстоит зубами вцепиться в эту службу. Для меня других возможностей стать человеком нет и не будет.

— Вот что мне в вас нравится, — замечает он одобрительно. — Вы с одинаковым пылом совершаете ошибки и их исправляете.

— Никакого больше пыла, — угрюмо заверяет его Анна. — Я твердо намерена взять с вас пример и превратиться в бездушный автоматон.

Из усталости серых глаз проступает уже знакомое ей лукавство — она видела его во время ужина в гостинице, когда Архаров прикидывался банкиром и обещал отдать куш. Он тоже чуть наклоняется вперед:

— А чего вы еще желаете, Анна Владимировна?

— Да разве это имеет значение? — удивляется она.

— Ну вот представьте, закинули вы невод в синее море, приплыла к вам золотая рыбка. Первое, что вы попросите, — это паспорт. Второе — уничтожить меня. А третье?

Она уже открывает рот, чтобы ответить ему, но замирает, поскольку ничегошеньки ей в голову не приходит. Первое желание Архаров назвал верно, второе больше не кажется ей по-настоящему важным, а вот третье…

— Бог мой, — выдыхает Анна, едва не с ужасом. — Должно же быть хоть что-то…

Но она так долго была уверена, что никакого приличного будущего ей не светит, что даже не задумывалась о том, как будет жить, если оно всё же наступит.

— Какая нелепость, — бормочет она, отшатываясь.

— Неужели даже Раевскому не мечтаете отомстить? — равнодушно спрашивает он.

Анна хрипло смеется:

— Вы знаете, что в Москве живут мои бабушка с дедушкой? Родители матери? Я видела их в последний раз, когда была еще ребенком… После отец строго-настрого запретил упоминать о них, не то что навещать. Он вычеркнул все воспоминания о сбежавшей жене, выжег их огнем. Даже повзрослев, я никогда не пыталась связаться с ними или хотя бы разузнать что-нибудь. Так что нет, Александр Дмитриевич, я не мечтаю отомстить Раевскому. Потому что виртуозно научилась отсекать от себя и людей, и воспоминания о них.

Он будто уплывает — на недосягаемую глубину собственных размышлений.

— Они вполне крепкие старики, но давно оставили свет, живут очень замкнуто, — информирует сухо.

— Благодарю, — так же сухо отвечает она.

В железнодорожном управлении Архаров достает целую кипу бумаг:

— Требование о содействии от Управления сыскной полиции, от Министерства путей сообщения, от градоначальника Петербурга…

— Александр Дмитриевич, этак вы до утра гербами будете сыпать, — грустнеет встречающий их начальник в форменном кителе. — Вы уж не сомневайтесь, мы первые заинтересованы, чтобы дело быстрее закрыли. Убийство в первом классе — это же настоящий конфуз!

— В таком случае, проводите Анну Владимировну в ремонтные мастерские.

Железнодорожный начальник скептически хмыкает:

— Грязь, копоть, железки всякие… Что делать барышне в подобном месте?

— Ничего, я найду себе занятие, — заверяет его Анна.

Ее препоручают заведующему мастерскими — дядьке с бегающими хитрыми глазами и такими роскошными усами, что их так и тянет погладить, как пушистого котика.

— Аристова? Отдел СТО? — он мельком смотрит на документы, взволнованно расхаживая по непритязательному маленькому кабинету, забитому бумагами, а не железяками. — Вот что у нас за люди, Анна Владимировна, что за люди? Построили им прекрасную дорогу, оснастили вагоны, казалось бы, катайтесь и радуйтесь. Так ведь нет, всё ухлопать друг друга норовят… В первом классе! Варвары, варвары…

— Я могу взглянуть на журнал выдачи инструментов обслуживания «Гигиеи»?

— «Гигиеи»? Вот она где у меня, эта «Гигиея»! — кипятится он, чиркая ладонью по горлу.

— Чем же не угодила? — удивляется она.

— Умниками на заводе-изготовителе. Они там вот что придумали — модифицировали систему.

— Что же в этом плохого?

— То, что они нам выкручивают руки и заставляют менять умывальники на новые. А это, знаете ли, не шутка, переоснастить каждый состав. Это во-о-от какие деньжищи, — и усатый широко разводит руки.

— Не переоснащайте, — советует Анна, с интересом наблюдая за траекторией больших ладоней.

— А мы и не переоснащаем. А завод нам ключи и комплектующие к старым системам не поставляет. У «Гигиеи» за номером два совсем другие штифты и ключи. Ну не сволочи ли?

— Сволочи, — настораживается Анна. — И как же вы обслуживаете умывальники без инструментов? Они же выходят из строя, теряются, да мало ли что…

— Есть у нас умелец, — подхахатывает усатый. — Голубушка моя, я ведь не первый год в оснащении. На каждого умника своя контргайка найдется.

— Адрес умельца, — выдыхает Анна.

По дороге в частный механический цех они наспех обмениваются информацией.

— Наглости нашей жертве не занимать, — весело сообщает Архаров. — Замотанного в теплый шарф худощавого господина запомнил весь вокзал — уж больно щедро он сыпал намеками, что путешествует инкогнито по личному поручению Лукьяна Михайловича…

— Кого?

— Министра транспортных путей. Железнодорожники приняли господина Иванова за секретного ревизора. Ведет себя чванливо, имя нарочито фальшивое, багажа при себе не имеет, едет первым классом. Это персона непростая, дружно решили они, и на всякий случай решили не докучать повышенным вниманием.

— Значит, багаж унес не убийца…

— Анна Владимировна, — качает он головой. — Ограбить жертву никак невозможно: на момент своей смерти она была в купе одна. Убийца, поди, сошел с поезда еще в Твери или на любой другой станции. Ему вовсе не было необходимости ехать до Петербурга. Ведь существовала немалая вероятность, что наша таинственная дама решила бы умыться перед сном, а не утром. Кто-то что-то услышал бы, поднял бы переполох — к чему рисковать, если можно тихо слинять до суматохи.

Анна слушает его удрученно: не быть ей хорошим сыщиком. Дальше механизмов ничего не видит и не понимает.

— А деньги? — запоздало спохватывается она. — Невозможно путешествовать без денег! Она же выходила поужинать в Твери — расплачивалась чем? Опять же в Петербурге надо где-то жить, что-то есть.

— В Петербурге ее, вероятно всего, ждали или у нее была своя квартира. А вот что произошло в Твери, мы узнаем, как только туда доберемся. Запрос-то, конечно, отправили, но сами видите, ножками быстрее.

— Но зачем? — искренне недоумевает Анна. — Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Зачем ехать без багажа, но с оружием? Она что, в поезде собиралась кого-то убить? Тогда почему не убила?

— Разберемся, — спокойно отвечает Архаров. — А у вас что за умелец?

— Бывший слесарь свешниковского завода, где выпускается «Гигиея». Уволен за пьянство, взялся за ум, открыл свой цех, нынче выпускает запчасти и инструменты.

— Превосходно.

Цех умельца просторный, но это не удивительно, коли он обслуживает надобности железной дороги. Анна с тайным удовольствием смотрит на то, как слаженно работают мастера — литейщики, механики, токари, кузнецы.

Архаров пытает солидного господина в новеньком сюртуке — нарочитый шик человека, который много лет горбатился с инструментами, а теперь выбился в люди. Однако его руки — широкие, с коротко остриженными ногтями, покрытыми въевшимися следами машинного масла и мелкими шрамами, — выдают в нем старого слесаря.