— Наш студент Быков мог завести амуры с любой из дочерей купчихи Штерн, — говорит Прохоров.

— Нелогично, — возражает Архаров. — Он бы не стал привлекать внимание полиции к своему резонатору, а покончил бы со старухой по-тихому. Мы бы ничего и не поняли.

— Нелогично, — вздыхает Прохоров.

Анна не может поверить, что еще вчера утром в этом самом кабинете ей было дело до их загадок и неисправных механизмов. Сейчас ей кажется всё таким далеким, а люди вокруг — говорящими заводными автоматонами. Она и сама как распотрошенный попугай-шулер, запертый в полицейском шкафу.

— Николай Степанович Звягинцев, научный руководитель Быкова, припоминает, что к нему обращался конторщик Аристова, — говорит Прохоров, — просил подкинуть талантливых студентов для одного заказа.

Аристов, Аристов… Анна с трудом соображает, бессонная ночь и долгие слезы вызывают мучительную ломоту в затылке.

Аристов!

— Настоящий конторщик или липовый? — интересуется Архаров.

— Так еще не проверили, — объясняет Прохоров, — я, считайте, допросы вчера к ночи только закончил.

— Вы физиономию этого конторщика в любом случае изобразите и в определитель засуньте… Артистка Лилечка так и молчит?

— Как рыба об лед, — жалуется Прохоров. — Не пойму только, заплатили ей чрезмерно или покрывает кого-то из чувств-с.

— Да что же вы никак с этой девкой не справитесь, — насмешничает неприятный Лыков. — Александр Дмитриевич, позвольте мне. У меня они мигом петь начинают…

— Забирайте актриску, — соглашается Архаров. — Григорий Сергеевич, на вас семейство Штерн и прислуга. Надобно понять, откуда появилась бонбоньерка, кто подарил или подкинул. Вчерашний наш визит в Серебряков переулок особых результатов не принес… Вот отчеты осмотра места преступления, допросные листы… Если коротко, про бонбоньерку никто не помнит, а у каждой из трех дочерей свои мотивы. Старшая, Маргарита, устала от материнской тирании и рвалась сама главенствовать в пароходной конторе. Средняя, Елизавета, мечтает путешествовать по Европам. Младшая, Виктория, влюблена в какого-то приказчика, аж жить без него не может.

— Ставлю на Викторию, — оживляется Прохоров. — Влюбленные барышни — самые злобные дуры и есть.

Анна торопливо закрывает себе рот рукой, глуша неуместный хохот. До чего же прав старый сыскарь, все влюбленные барышни — дуры и есть… Как же она поверила Архарову, когда он ее на Раевского цеплял?

Да ведь оттого и поверила, пронзает молнией, что на будке тайный знак был намалеван. А знали о нем лишь Анна да Иван… Как же полиция проведала?

Она так пристально смотрит на Архарова, пытаясь вычислить варианты, что он даже хмурится от такого внимания.

— Анна Владимировна, вы что-то добавить хотите? — интересуется сначала сухо, а потом вдруг переходит на вполне человеческий тон: — Что с вами? Заболели? Уж больно бледны…

— А это она извозчиков на Лиговке обслуживать с утра утомилась, — вдруг звучит справа, и Анна медленно поворачивает голову, запоминая рыжего жандарма с веснушками, чтобы при случае пнуть его побольнее. Он теряется под ее взглядом — должно быть, она щедро злобы отвесила. — Вы же сами в буфете об этом орали как оглашенные… — бормочет, сдуваясь.

— В следующий раз занимайтесь извозчиками после службы, — равнодушно велит Архаров. — А по утрам будьте добры являться в приличном состоянии.

Она кивает ему, не глядя. Всё еще считает веснушки на жандармской роже. Что же ты, голубчик, лезешь куда не просят?

— За усердие в деле Штерн получите отметку в личном деле. А сегодня на вас — студент Быков.

— Как? — Анна вздрагивает и пытается сосредоточиться.

— Узнайте у него всё о том, как действовал резонатор. Как включался. Сколько времени ему бы понадобилось, чтобы разрушить пружину.

— Да, конечно.

Слава богу, речь идет о механике! С этим она как-нибудь справится — всё лучше, чем пытаться понять, кто из дочек прикончил родную мать.

А может, и не дочки вовсе. А может, ушлый приказчик или еще какой-нибудь посторонний тип.

Анна снова погружается в себя, пока Бардасов докладывает о расследовании на Лебяжьем, зачитывает криминальную сводку, пока Архаров передает Лыкову новое дело — что-то о банковском мошенничестве.

Наконец совещание заканчивается, все оживляются, потягиваются, встают, и Прохоров говорит напоследок:

— Александр Дмитриевич, вы бы нашли нам новую машинистку на определитель. Не дело это, чтобы механики там до ночи просиживали. Вон Анну Владимировну вчера только к десяти домой и выпроводил…

Она замирает, не веря в такую подлость. Перед глазами вспыхивает пламя, уничтожающее дело. Ну зачем старый сыщик напомнил всем, что это она работала с рисунками!

Хватятся (Анна пытается сжаться в комок, как преступник, пойманный с поличным), хватятся этой папки, как пить дать.

Будь что будет. Не станет она раньше времени паниковать, не бросится в бега… Страна большая, но с видом на жительство далеко не убежишь. Разве что поддельный паспорт выправить или в какой-нибудь глухой деревушке запрятаться.

Нет, это тоже не жизнь — всё время бояться да оглядываться.

— Вы правы, Григорий Сергеевич, машинистка нужна, — соглашается Архаров, а глаза его — будто два колодца: захочешь и не увидишь, что прячется на дне.

Анна торопится покинуть кабинет раньше всех, внизу забирает у дежурного Сёмы свое пальто и на мгновение замирает: может, сразу отправиться к студенту Быкову? Да где же его искать? В университете? Но туда соваться боязно. Или полагается отправить за потерпевшим жандарма? Она не знает протокола, а значит — хватит глупостей. Сначала спросит у Голубева, как тут положено.

— Анна Владимировна, — рыжий жандарм, которого она так старательно запоминала как обидчика, топчется рядом, — вы простите меня, я же не со зла… Подумалось — смешно выйдет, совершенно забыл, что у женщин конституция более чувствительная… Мы же тут, в мужском мире, дичаем совсем.

Она не собирается потакать его чувству юмора.

— Неужели вам правда смешно, когда женщина голодает? — спрашивает холодно.

Он краснеет так ярко, так быстро, что она только сейчас понимает: да он же мальчишка совсем, вроде Пети. Бестолковый и безобидный.

— Хотите, я вас буду кормить обедами всю неделю? — предлагает он порывисто. — Только не ходите больше на Лиговку, дурное там место, то драки, то чего похуже.

Анна тут же намеревается отказаться — только чужой жалости ей не хватало. Но у рыжего жандарма такое честное лицо, что она невольно поддается на детскую мольбу его взгляда:

— Кормите, раз провинились…

Не каждому выпадает удача так легко исправить свои ошибки.

В это сложно поверить, но Анна действительно работает. До обеда прячется от всех в лаборатории, где проявляет снимки с обыска у Штернов. Это механическое, монотонное занятие не приносит покоя, а только раззадоривает головную боль.

— Вы с ума сошли? — ужасается Голубев, когда Анна спрашивает у него, может ли отправиться к Быкову. — Даже крепкие мужчины не ходят к потерпевшим и подозреваемым в одиночку. Берите с собой любого из жандармов и вместе с ним езжайте, куда велено. С вами что, никто не проводил обучения?

Она пожимает плечами, заматываясь в платок. Потом так же основательно разматывается.

— Нет, — вяло отвечает она, борясь с сонливостью. — Я хочу привести Быкова сюда, в мастерскую. Хочу, чтобы он тоже взглянул на пружину. Так оно нагляднее выйдет.

Голубев всплескивает руками:

— Анна Владимировна, разве это нам решать? Мы у сыскарей на побегушках, они там за людей отвечают, а мы за железо всего лишь. Вот разрешит вам сию авантюру Григорий Сергеевич, тогда и тащите своего студента к вещественным доказательствам, не раньше.

И она снова плетется наверх, ищет Прохорова, убеждает его, почти уговаривает. Старый лис явно растерян: