Еще один длинный день, бесконечный день, кажется, будто он длится неделю. На каторге время тянулось иначе — вернее, его не существовало вовсе. А здесь Анна едва успевает вообще понять, что вокруг происходит.

— Кто-кто в теремочке живет? — раздается вдруг голос. — Ба, Анна Владимировна, да ведь ночь-полночь. А я смотрю, свет горит…

— Добрый вечер, Григорий Сергеевич, — не поворачивая головы, говорит она.

— Вас что же, Голубев из мастерской выставил? И что у вас на лице?

— Работаю с деталями, покрытыми цианидом, — поясняет она. — А вы чего так поздно тут бродите?

— Так ведь старость, она, голубушка, такая, — Прохоров поглядывает на разобранный умывальник издалека, — раньше стоя мог заснуть, а теперь и на перине кручусь, как флюгер… И как вам наше новое приобретение?

— Вы о Медникове? — удивляется Анна. — Какая разница, что я о нем думаю? Вы ведь его начальник.

— И как начальник я сегодня этого желторотика бросил сразу на дело, не дав ему даже глазом моргнуть. Не поверите, человек даже чаю не выпил, с коллегами не успел познакомиться.

Разгадывать прохоровские загадки — дело неблагодарное, это она давно поняла. Поэтому Анна даже не пытается строить теории, к чему он клонит.

— Я за свою жизнь натаскал много новичков, — продолжает тот пространно, — сразу вижу, из кого выйдет толк, а кто так, безделушка.

Ее молчание затягивается, и это становится уже невежливо. Но она так устала, что никак не может придумать, как же ей ответить. Складывает инструменты, спина ноет, пальцы мерзнут, а от голода подташнивает.

— Оставьте, я попрошу кого-нибудь убраться, — говорит Прохоров. — Давайте лучше домой вас провожу.

— Проводите, — Анна снимает рабочие перчатки, отходит от уложенной на бочки доски, которая заменяла ей верстак. Стягивает надоевшую тряпку и просит: — Подождите минутку, я только руки помою.

Она выходит из сарая и стучится в сторожку к охраннику. Зевающий Саныч проводит ее в крохотную каморку с умывальником, а потом предлагает сушку.

Анна возвращается к Прохорову, жуя на ходу. Он распахивает перед ней дверь служебного пар-экипажа, и она неуклюже забирается внутрь. Они трогаются немедля, и покачивание убаюкивает.

— Дебошир на Карповке — любовник моей матери, — сонно бормочет она, глаза неумолимо слипаются. — Она ушла в монастырь, и он скандалит под его стенами.

Оказывается, эта история целый день сводила ее с ума, и стоило работе закончиться, а усталости взять свое, как свела окончательно. Откровенничать с Прохоровым опасно, но защита ослабла, и вот вам, пожалуйста.

— Впору оперу писать… — усмехается Прохоров. — Разбитые сердца грешников.

Анна коротко всхлипывает, но тут же спохватывается. Вспоминает утрешний недобрый взгляд:

— Вы на меня злитесь из-за Лыкова?

— Александр Дмитриевич порой принимает сложные решения, которые мне трудно понять, — отвечает Прохоров. — Но я ведь старик и чаще смотрю в прошлое, чем вижу настоящее. Вряд ли вы удивитесь, если я признаюсь, что выступал против вашего назначения.

— Совершенно не удивлюсь, — вяло отзывается она. — Надо думать, вы тоже опасаетесь моих преступных наклонностей?

— Да нет у вас никаких преступных наклонностей, — отрезает он. — Влюбленная барышня, которая назло родителям наломала дров, — таких дурочек пруд пруди. Нет, Анна Владимировна, я опасаюсь иного. Ваше назначение вызвало много переполоха, и стоит вам оступиться, вы утянете вниз и Александра Дмитриевича. Вам сейчас никого не жалко, это бывает после каторги, а я к нашему шефу по-отечески привязан.

— Что же из этого всего следует?

— Коли уж вы намерены на нашей грязной работе сохранить чистые руки, то держите их хотя бы в тепле, — мягко произносит он, наклоняется к ней и кладет на ее колени что-то легкое, почти невесомое.

Она опускает взгляд, с трудом фокусируется. Это нарядные и пушистые варежки.

За завтраком Голубев с досадой отбрасывает от себя газету.

Анна подпрыгивает от неожиданности и расплескивает молоко, которым Зина ее с ночи отпаивает, поскольку верит, что любую отраву только им и выведешь.

— Что такое, Виктор Степанович?

— А вы посмотрите, Аня, сами, — Голубев с омерзением кивает на газету. — Как они по нам прошлись!

«Прогрессивный сыск бьет баклуши», — гласит заголовок. Анна скользит по строчкам вниз: шайка грабителей вольготно орудует в городе, взламывая кредитные автоматоны. Сыщики уже несколько месяцев не могут остановить этот позор.

«Нам рисовали светлые картины: наступление науки на преступность, хитроумные механизмы, разоблачающие злодеев, и молодые орлы в мундирах, коим не страшны никакие уловки жуликоватой братии. Во главе сего прогрессивного учреждения встал господин Архаров, чье имя не сходило тогда со страниц газет.

Теперь же мы наблюдаем забавный парадокс: прославленный отдел СТО демонстрирует образец поразительной технической и оперативной беспомощности. Мошенники играют с ними, как кошка с мышкой, каждый новый взлом — словно звонкая пощечина всей этой выхолощенной ведомственной науке. И чем дольше длится этот фарс, тем настойчивее вопрос: а не являются ли сам господин Архаров с его отделом самыми главными прохвостами нашего времени?»

— Это снова мерзавец Левицкий, — взволнованно и сердито говорит Голубев, расхаживая по столовой. — Не в первый раз уже поклеп на нас возводит…

— Да не переживайте вы так, — просит его Зина, — еще сердце прихватит. Подумаешь, бумажка какая-то… Да тьфу на нее!

— Это тебе тьфу, а Михаил Фёдорович подобные писульки очень плохо переносит.

— Михаил Фёдорович у нас кто? — интересуется Анна.

— Статский советник Зарубин, начальник управления сыскной полиции Петербурга.

— Это который Архарова чихвостил за фабрику, — вспоминает Анна. — Суров, стало быть?

— Суров-то суров, да хуже другое: он скандалов как огня боится… И это еще Левицкий не пронюхал, что вы у нас служите. Страшно представить, какой опус он тогда накатает.

Анна воображает эти заголовки — про лису в курятнике или еще похуже. Дочь Аристова служит механиком в сыске — и это сразу после каторги! Да, перед такой сенсацией ни один уважающий себя писака не устоит.

В прошлом, когда ее имя гремело во всех газетах, на Шпалерную брызги сей сомнительной славы не долетали. Сейчас же спрятаться негде, но Анна не боится — после этапа и станции «Крайняя Северная» ее мало что способно напугать. А вот отец, наверное, будет в бешенстве, ведь он уже лишился доверия императорской семьи. В груди болезненно тянет: человеку с гордостью Владимира Аристова судьба преподносит одно унижение за другим. То жена сбежит с офицером, то дочь загремит на каторгу. А впереди маячит еще одна публичная порка.

Когда-то она так злилась на отца — ведь он буквально жил на своих заводах, изо всех сил пытаясь предложить самые прогрессивные, самые важные инженерные решения. Предлагал новейшие паровые машины для броненосцев и крейсеров, двигатели для царских поездов, выполнял заказы военных ведомств. Мог ночами спорить о сложных насосах, о вентиляционных системах, о механизмах подачи боеприпасов. Подростком Анна тихонечко сидела у окна в отцовском кабинете, слушала эти споры, щедро приправленные расчетами и незнакомыми терминами, и обижалась на то, что она-то никогда не вызывала такого интереса.

Что теперь выпускают аристовские заводы? Насколько ему пришлось переоборудовать их, чтобы освоить новую продукцию? Каким острым было разочарование, когда дело всей его жизни полетело под откос? Вопросы, которые она так давно не решалась себе задать, режут остро, горячо. Анна нехотя допивает молоко и бросает газету в плетеную корзину для мусора.

— Если этот Левицкий напишет обо мне, Виктор Степанович, так что с того? Смею думать, что Зарубин знает, кто работает у Архарова?

— Думаю, Михаил Фёдорович способствовал вашему назначению, — кивает Голубев.