— Добро пожаловать в мир, в котором вас ненавидит каждый обыватель, но в котором людям больше некуда идти, — тянет Прохоров насмешливо.

Она потерянно вжимается в ободранное сиденье. Ее коробит полицейский цинизм, но в этот раз винить сыщика не получается. Анна сама затеяла это безобразие с визитом к горюющим дочерям, никто ее не заставлял.

— Вам, Анна Владимировна, надобно научиться держать себя, — продолжает он назидательно. — Уж больно робкую ноту вы тянете. Этак никто считаться не будет.

— Но они же… У них же горе, — вяло отбивается Анна.

— У них горе, а у вас служба.

— Но немного вежливости…

— А нам жалованье платят не за вежливость! — вдруг взрывается он со злостью. — Нам платят, чтобы мы душегубов ловили! Сколько таких вот горюющих дочек на моем веку прошло, что мамаш своих в гроб укладывали, и не сосчитать сразу…

— В доме Штернов и убийства-то нету, — возражает она. — Лопнувшая пружина может быть вовсе заводским браком.

— Значит, вы своим упрямством спасете кого-то другого, — он тут же остывает, явно недовольный собственной вспышкой. — Вдруг эти господа из «Хильгер-Форбс» не одну такую пружину выпустили… В нашем деле любое сомнение — повод перевернуть вверх дном дом, перетряхнуть человека. Иначе получится, как с Борькой Лыковым: не подумал проверить тряпки, а Соловьёв взял и помер.

Этот довод для Анны выглядит весомым, потому что Соловьёв действительно взял и помер, а мог бы и выжить, если бы вовремя снял пропитанную ядовитыми красителями рубаху. Получается, что сыщики недоглядели. А если подобные пружины завтра выйдут из строя в других хранилищах — получится, что недоглядела Анна.

Она вдруг цепенеет: неужели от ее решений теперь зависят чужие жизни? Как же так вышло, коли она о себе самой позаботиться не умеет? Разве можно вынести подобную тяжесть и не надломиться?

— Что я тут делаю? — спрашивает она, не столько надеясь получить ответ, сколько искренне испугавшись. — Разве здесь мое место?

— Вот и мне любопытно, — охотно подхватывает Прохоров. — Я ведь думал, вы первым делом перед отцом повинитесь. Владимир Петрович человек старой закалки, вы его имени лишили, высочайшего доверия… Но всё одно единственная дочь, простил бы, никуда не делся. А вы выбрали куда более трудный путь.

Она не выбирала, конечно. Архаров затащил ее в полицию за шкирку, не дав времени даже оглядеться по сторонам.

Свидание с Раевским достаточно надежный крючок, чтобы Анна не рыпалась. Или… она сглатывает горечь, торопливо отгоняет от себя едва слышный шепот: «А Ивана прости, ибо не ведал он, что творил, мнил из себя пророка, тать окаянный…»

Действительно ли она всё еще висит на этом крючке? Что будет, если Архаров завтра же разрешит новое свидание в Петропавловской крепости?

Анна не понимает теперь, что более стыдно и тяжело: мечтать о встрече с Иваном или отказаться от нее.

Голубев немедленно забывает о том, что Анна ему не нравится, как только Федя втаскивает в мастерскую тяжелый кусок металла.

— Система «Хильгер-Форбс», — радуется старший механик, спуская с макушки на переносицу увеличительные линзы. — Очень дорогая, я уж и не помню, когда работал с такой в последний раз.

Поразительно, с какой точностью он определяет изготовителя, видя лишь барабан с пружиной. Сложно не признать: при всем своем скверном характере специалист Голубев отменный.

В четыре руки они осторожно разбирают устройство. Вмешательство начальства не мешает Анне, рядом с ним она чувствует себя увереннее. Он опытнее, а значит, риск ошибиться меньше. Очень уж не хочется уподобляться нерадивому Лыкову.

Тем более что мысли кружат посторонние, ненужные сейчас, мешают полностью отдаться делу. Стоит ли действительно появиться перед отцом? Знает ли он, что его дочь вернулась в Петербург? Или отвернулся от нее окончательно, не интересуясь даже, жива ли, не сгинула?

— Представляете, если Штернов ночью ограбят, — Петя крутится рядом. — Ведь хранилище открыто, отличный шанс. Вот будет фокус!

— Наш Пётр Алексеевич радуется преступлениям, как дитя малое, — ворчит Голубев, не поднимая головы.

Анна внутренне соглашается с Петей: могут и ограбить, если умудрились специально сломать пружину. Но она лопнула изнутри, а не снаружи! Нет, невозможно, чтобы купчиха Штерн занималась порчей собственного хранилища. Маргарита заверяла, что никто, кроме старухи, туда не заходил. А ну как соврала? Прохоров убежден, что все вокруг лжецы и мерзавцы, так что же теперь, никому не доверять?.. Так, глядишь, и сама превратишься в злобного цербера…

Анна сосредоточенно бьет зубилом по заклинившему шплинту. С глухим лязгом исковерканный узел барабана подается, освобождая лопнувшую пружину. Голубев ловко поддевает ее специальным крюком-съемником и переносит на деревянную плаху. Анна направляет на нее самую мощную лампу.

— А что! — хорохорится Петя. — Без преступников мы бы по миру пошли, Виктор Степанович. И вообще, все прогрессивные люди зачитываются похождениями Рокамболя или «Приключениями джентльмена-вора» в «Петербургской газете». Анна Владимировна, всенепременно приобщитесь, вам наверняка понравится.

Резкий химический запах заполняет пространство мастерской, когда Анна осторожно протирает скипидаром пружину, отчего постепенно проступают настоящий цвет и структура металла.

— Что еще за Рокамболь? — рассеянно интересуется Голубев.

— Гениальный преступник-авантюрист, постоянно меняющий маски, — в голосе Пети слышится нескрываемое восхищение.

Анна вскидывает голову, неверяще глядя на него. Эта беззаботная болтовня куда хуже преднамеренной жестокости Прохорова. Героиня дешевого бульварного чтива — вот что она для него такое.

— Благодарю покорно, но я предпочту научные журналы, — отзывается она сухо.

— Боже мой, наконец-то я слышу что-то разумное в этой мастерской! — с облегчением восклицает Голубев. — А то от Петькиных глупостей у меня мигрень начинается.

— До чего тяжело, когда вокруг одни ретрограды, — жалуется мальчишка.

Анна не собирается становиться живым примером для неокрепших умов и спорить с ним дальше, она возвращается к работе. Под лупой прекрасно видно, что на металле не ракушечный излом, а ровный зернистый скол.

— Перегрев и резкое охлаждение? — озадачивается она. — Но здесь нет следов термического воздействия. Сталь не посинела…

Анна проводит пальцем по краю излома, ощущая мелкую, почти стеклянную крошку.

— Виктор Степанович, посмотрите-ка.

Голубев тут же забывает про Петю, поворачивает пружину под ярким светом, крякает недовольно.

— Странно, — заключает он. — Излом слишком ровный и гладкий, совсем не как от удара.

— Линии на сколе тонкие, волнами.

— Чистейшая усталость металла, — выдыхает он, опережая ее вывод. — Как будто пружину долго трясли.

— Часами, — кивает Анна, и они с минуту молча смотрят на злополучную деталь, мысленно представляя себе этот невидимый монотонный процесс.

А потом в полном недоумении поворачиваются друг к другу:

— Но как?

— Но как? — вопрос повисает в воздухе огромным звенящим пузырем.

И они снова таращатся на злополучную пружину, будто ожидая, что она испугается такого пристального внимания и расскажет свою историю.

— Часы, дни тряски… — задумчиво тянет Голубев. — Да ну вас, Анна Владимировна, это решительно недоступная моему пониманию загадка.

— Может, там за стеной трамвай новый пустили? — весело хихикает Петя. Кажется, его забавляет серьезность двух занудных механиков. — Или марширующий оркестр репетиции устраивал?

— Петя, шел бы ты отсюда! — рявкает Голубев. — Вон сыскарям надобно в определитель новые морды внести.

— Подождите, — Анна поворачивается к Пете, пытаясь ухватиться за кончик идеи, которую этот неугомонный юнец только что выдал. — Трамвай, оркестр… это всё деструктивные акустические колебания.