Перила под пальцами мерзлые, скользкие, Нева здесь большая, почти бескрайняя, лишь главный купол Троицкого собора, ярко-синий, усыпанный золотыми звездами, доказывает, что у нее все-таки есть берега.

У всего есть начало, и у всего есть конец, но на что ты тратишь свои дни между?

Анна чувствует Архарова за спиной, но он не лезет к ней, не мешает. Неподвижен, как филер в засаде, кто его знает, сколько способен так простоять. И охота же тратить время…

— Что вы знаете про моего отца? — спрашивает она, не оборачиваясь. Впервые вспоминает о нем добровольно, не уворачиваясь от боли.

— Постарел, но все еще бодр, — четко докладывает Архаров без заминки. — Лишился основных оборонных императорских заказов. Отказался от лекций в университете.

Стало быть, разуверился в том, что может хоть кого-то воспитать достойно.

— Здоров?

— Вполне. Только меценатствует не в меру, не разорился бы часом.

— Вот это ново, — удивляется Анна. — В прежние времена он щедростью не отличался.

— В прежние времена ему было для кого беречь капиталы, — ехидно напоминает Архаров.

Ее даже не ранит этот мелкий укол. Горе и облегчение сливаются в нечто странное, почти безобразное, но очень похожее на крепкий щит. Она жива, жива! И даже в собственном уме покамест. И стыдно от эгоистичного этого счастья, и горько, и пьяняще.

Можно быть человеком второго сорта, ютиться в казенном углу, носить одежду с чужого плеча — и все еще радоваться тому, что ты есть.

— Завтра суббота, — произносит Архаров, — по воскресеньям на службу не надо, но у механиков организовано дежурство в случае надобности. Обсудите свой график с Голубевым, обычно Виктор Степанович сам на посту, маетно ему дома. Однако выходной день — не повод для безделья.

— Вы теперь и в мое свободное время намерены вмешиваться? — огрызается она раздраженно.

— Разумеется. Мне не нужны сотрудники, застрявшие в прошлом. Вам есть, чем заняться, — она слышит его шаги, ближе, ближе. Оборачивается стремительно — и принимает из его рук лист плотной бумаги.

Опускает глаза, едва разбирая буквы в сумерках — это официальная справка с места службы из отдела СТО, заверенная печатью Управления сыскной полиции. В справке указывается, что младшему механику Аристовой А.В. требуется доступ в императорскую публичную библиотеку для выполнения служебных обязанностей.

— С канцелярией библиотеки сами разберетесь, — Архаров поднимает воротник пальто. — До завтра, Анна Владимировна.

И он уходит к экипажу, нисколько не заботясь о том, как она будет выбираться с Заячьего острова.

Анна понимает, что однажды ей придется посмотреть открыто и прямо на прошлое, разобрать по буквам, что же сказала ей Ольга, но сейчас она сосредоточена на простых и понятных вещах. Ей необходимы время и теплый платок.

Поэтому вечер она проводит в будке часовщика на углу, где помогает подслеповатому мастеру со сложной починкой. Это хорошее, успокаивающее занятие, а долгие рассказы старика плывут мимо нее, не притрагиваясь.

Возвращается в общежитие поздно, по дороге сталкивается с Зиной — та спешит с вечернего приработка у Прохорова — стирки, готовки. Вдвоем они так лихо колотят друг друга вениками в бане, что выпадают оттуда едва живыми. Уже заполночь бредут кособокими переулками к небольшому домику, где древняя бабка держит коз. Там Анна покупает кружку вонючего молока (пьет и морщится), а главное — великолепный белоснежный платок из козьей шерсти. Он стоит восемьдесят копеек, она заработала у часовщика только пятьдесят, но Зина добавляет свои — и вот у Анны первая совершенно новая вещь за долгие годы.

Всю субботу Анна проводит в монотонности мастерской. Прохоров не приходит с чаями, сыщика мотает где-то по Петербургу, зато Голубев на месте, заваливает их с Петей работой. В отделе накопились изъятые или вещественные доказательства — термометры, барометры, манометры, вольтметры. Их нужно проверить на точность, прежде чем списывать или возвращать. И они снова проводят одни и те же тесты с эталонными приборами, записывая показания в журнал. «Нагрев до 50 градусов… охлаждение до нуля… замер давления…» Это требует внимательности, но так скучно. Одно и то же, десятки раз подряд.

— Хоть бы убили кого, — вслух мечтает непоседливый Петя, и Анну в который раз уже коробит от его юношеской безжалостности.

— Кого же, — язвительно уточняет Голубев, — вам, Петр Алексеевич, не жаль сегодня? Женщину? Ребенка? Мужчину? Старика?

— У-у-у, — Петя корчит рожицу, — что же вы, Виктор Степанович, такой назидательный.

Голубев отвешивает ему легкий подзатыльник, подходит в окну, присматриваясь к деловитой Офицерской.

— Тихие субботы всегда не к добру, — говорит он себе под нос. — Анна Владимировна, где вас завтра искать, коли что?

— В императорской библиотеке, — говорит она решительно.

И верно, ранним утром воскресенья она является в библиотечную канцелярию, изрядно волнуется — не прогонят ли снова? Но в этот раз все иначе, и читальный зал принимает ее в обволакивающую тишину. Научные журналы стопкой громоздятся на столе, и это ужасно: столь многое пропустить. Анна лихорадочно читает про трансформаторы, позволяющие передавать энергию на далекие расстояния, и про многофазные асинхронные двигатели, про двигатели внутреннего сгорания, про электромагнитные волны — и ее голова звенит от открытий.

Использует ли отец свойства алюминия на своих заводах? Над чем именно он сейчас работает? Что производит?

Вопросы теснятся, выталкивают вон переживания и потери, и жаль только того, что библиотека закрывается слишком рано, она бы провела в ней всю ночь и, будь ее воля, ближайшие годы.

Понедельник начинается с привычного совещания в кабинете Архарова.

Бардасов докладывает о том, как движется дело Соловьевых. Ядовитые красители на тканях — это не диверсия и не акция, а просто жадность фабрикантов, решивших сэкономить. Такая бессмыслица — неужели человеческие жизни столь дешевы?

Сводка происшествий пестрит пьяными драками, никакого отношения к отделу СТО не имеющими.

— Ну и наконец, несчастный случай с купчихой в Серебряковом проулке, — завершает доклад Бардасов. — Бабка не смогла выйти из собственного хранилища. Наведалась перед сном, чтобы полюбоваться сокровищами, а дверь заклинило. Воздух внутри закончился, хватились-то только утром. Вот вам еще одна поучительная история о вреде скопидомства.

— Понятно, — кивает Архаров. — Григорий Сергеевич, как продвигается дело Быкова?

— Постойте, — Анна забирает у Бардасова сводку, читает о смерти в Серебряковом. — Домашние хранилища закрываются на сто замков снаружи, внутри это обычно самый простейший запор… Чему там заклинивать-то?

— А вот и скатайтесь туда, — пожимает плечами Архаров. — Григорий Сергеевич, сопроводите нашего младшего механика, коли ее вдруг потянуло на место происшествия.

— Охотно, — Прохоров молодцевато подтягивает ус, подмигивает Анне, — купчихи — моя слабость. У них обыкновенно самые умелые кухарки.

— Я могу поехать, — вмешивается неприятный Лыков, — у меня как раз нет дел, а у Григория Сергеевича расследование тухнет.

И Анна тут же жалеет о своем спонтанном вмешательстве: этот заносчивый сыскарь ей совершенно не нравится.

— Ничего, не протухнет, — постановляет Архаров, и — наконец-то — Анне удается выбраться из стен мастерской в город.

Трехэтажное добротное здание из серого финского гранита построено в стиле строгого, почти казенного неоклассицизма. Бронзовая, хорошо начищенная табличка гласит: «Э. В. Штерн».

— Ну-с, приступим, — Прохоров громогласно, как умеют только полицейские, колотит в дверь.

— В доме траур, чего бесчинствуете! — почти тут же отчитывает их строгий голос из едва-едва приоткрывшейся щели.