— Что же вы молчали! — сердится Анна.

— Так в голову не пришло, — оправдывается Жаров. — Я этот нос и не крутил ни разу, приличные-то люди спят дома после десяти вечера!

Она с большим трудом удерживается от того, чтобы не отругать беднягу. Он всего лишь человек, напоминает себе Анна, который привык жить по уставу. Сказано, что с десяти вечера до шести утра музей закрыт — значит, закрыт. Нечего тут шастать.

— Так, допустим, вот это, — она беспокойно указывает на бюст, — истинный Фальк, узнаю его образ мышления. Теперь самый главный вопрос, Архип Спиридонович, и постарайтесь в этот раз ничего не забыть: кто знал о сем фокусе?

— Трое, — бодро отвечает он, — Никита Федорович, Леопольд Маркович и я… То бишь, выходит, что теперь только двое.

И Анна не удерживается от тяжелого вдоха. Лыкова придется отправить к Фальку, и хоть бы он согласился на этот визит без нее!

Они возвращаются в контору только через несколько часов. Оказывается, осмотр места преступления с убийством — это долго. Пока эксперты под лупой обследовали весь музей, пока несколько раз провели следственный эксперимент, таская туда-сюда чучело страуса и определяя, успел бы убийца уложиться в десять минут (впритык), пока допросили рыдающих «сударынь смотрительниц» и охранника — время уже перевалило далеко за полдень. Зато Озеров уехал быстро, мертвецы не терпят промедления. Обидно, что с Наумом Матвеевичем даже парой слов обменяться не удалось, и Анна обещает себе непременно забежать в морг на той неделе.

У нее тоже дел невпроворот: надо проверить все датчики и заводной механизм «Кустоса Ридикулуса», осмотреть замки, сделать снимки, и к тому времени, когда в музее все полицейские дела заканчиваются, Анна даже успевает соскучиться по тишине мастерской.

Лыков, проявляя неслыханное рыцарство, помогает ей загрузить ящик автоматона в служебный пар-экипаж и даже подает руку.

— Невероятная удача, Анна Владимировна, что вы с этим Фальком знакомы, — замечает он довольно. — Как знал, что ваши связи сослужат нам добрую службу. Прохорова-то с Голубевым в дом Мещерского отправили, да только что там ловить, когда труп на нас с вами.

Она отворачивается, не разделяя его радости, но ответить не успевает: дверь «гроба» снова распахивается, и внутрь запрыгивает Архаров.

— Александр Дмитриевич, — сходу заговаривает с ним Лыков, из чего можно сделать вывод, что такое у них в порядке вещей, шеф не требует себе отдельного экипажа, — мы с Анной Владимировной готовы прямо сейчас отправиться к Фальку. На правах, так сказать, старых знакомых…

— После двух часов Леопольд Маркович не принимает, — отрезает Анна яростно. Пожалуй, никогда еще неприятный Лыков не был ей настолько неприятен.

— Отчего же? — спокойно интересуется Архаров.

— Бессонница одолевает. Вот он и старается после полудня не встречаться с людьми, чтобы не волноваться на ночь.

— Ничего, нас он примет, — возражает Лыков. — Мы расследуем убийство, и не какого-то там дворника, а…

— Этак вы только разозлите его без толку, — пожимает она плечами. — Он упрямый сумасброд, и если раскапризничается, то станет совершенно невыносимым.

— Что ж, уважим старика, — решает Архаров, — завтра утром я лично к нему наведаюсь.

— В десять, — подсказывает Анна, едва скрывая облегчение. Уж он-то явно не станет надеяться на ее связи и справится самостоятельно. — Фальк как раз выпьет свой кофе и будет расположен к беседам.

Лыков явно разочарован, но держит себя в руках.

— Прекрасно, — заключает Архаров. — Значит, завтра к десяти. Анна Владимировна, не планируйте других дел.

— Я ведь вам там не нужна, — безнадежно протестует она.

— Вы механик, ведущий дело, — холодно напоминает он. — Разумеется, вам придется разговаривать с Фальком.

Она угрюмо молчит, не желая ввязываться в споры при Лыкове, к чему давать тому оружие против себя. Не вслушивается в их планы дальнейшего расследования, не принимает участия в гипотезах и размышлениях. Когда пар-экипаж останавливается во дворе управления, хватает тяжелый ящик фотоматона и следует по пятам за Архаровым.

На входе ее встречает рыжий Феофан:

— Анна Владимировна, ну наконец-то! Аж живот от голода сводит!

— Обедайте без меня.

— Ну как же! У нас ведь уговор…

Он отвлекает ее — Архаров и Лыков уже достигают лестницы, Анна сердится, хотя бедняга Феофан точно ни в чем не виноват.

— Вот, — она вручает ему ящик, — отнесите в мастерскую. Я скоро.

И спешит за Архаровым.

Он поднимается, не оборачиваясь, однако, открыв дверь в свой кабинет, придерживает ее для Анны.

— Давайте без драм, — предупреждает сходу, снимая форменную темно-зеленую шинель.

— Без драм, — соглашается Анна, губы сохнут, голос прерывается. — Неужели вы не понимаете? Фальк помнит меня еще девочкой, мой визит разобьет ему сердце. Вместо нормальной беседы выйдет сентиментальная сцена.

— Если Фальк и правда к вам привязан, то сердце у него разбилось восемь лет назад, — возражает Архаров, аккуратно пристраивая шинель на вешалку. Разглаживает складки. Эта скрупулезность еще больше выводит Анну из состояния душевного равновесия. Черствый сухарь, разве он способен понять чужие чувства?

— Да посмотрите же на меня, — взывает она хотя бы к здравому смыслу. — Разве мне теперь место в приличных гостиных?

— Отчего же нет? — он послушно поворачивается, всё такой же неуступчивый, хмурый. Смотрит внимательно, вдумчиво, как будто изучает служебное дело.

— Вы шутите, что ли, — горько выдыхает она.

— Анна Владимировна, вы же не крыса, чтобы вечно прятаться в тени.

Она вспыхивает:

— Не смейте!

— Считайте, что вам удалось с того света вернуться, — рассудительно объясняет он, не впечатлившись ее оскорбительностью. — Каторга — это почти всегда верная смерть. В лучшем случае — жалкое прозябание на окраинах империи. А вы здесь, живы, при службе. Волосы вон заново отрастают…

Господи, как она его ненавидит!

— Но вы же должны понимать, — Анна прибегает к последнему доводу, — Фальк первым делом отправится к моему отцу и всё обо мне доложит.

— То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?

Всё. Дальше она не сделает и шагу. Почва уже чересчур зыбка под ногами, вот-вот тропа провалится, а там, внизу, лишь болото и гибель.

— Как вам угодно, — цедит Анна, — но тогда не взыщите из-за сетований Фалька.

— Уж как-нибудь переживу, — отмахивается он флегматично. — И, кстати, Анна Владимировна, загляните в канцелярию. Я вам с Григорием Сергеевичем премию выписал за дело купчихи Штерн. Прекрасная работа.

Она коротко кивает и покидает поле боя. Победит ли она Архарова хоть когда-нибудь?

В канцелярии кассир, не глядя на Анну, отсчитывает сумму по ведомости. На столе возникает нелепая горка: кредитный билет, рубль бумажкой, пяток тусклых целковых, поверх негромко звякают серебряный четвертак и медный пятак.

— Двадцать один тридцать, — бурчит кассир. — Распишитесь.

— Отчего так много? — пугается она.

— Жалованье за две недели и единовременное денежное пособие…

Остаток дня проходит как в тумане. Анна готовит отчеты про особняк-музей — бесконечная писанина, аж пальцы с непривычки сводит, — проявляет снимки, но в этот раз рутина не успокаивает, а лишь утомляет. Ровно в пять она срывается с места и спешит в ближайшую лавку готового платья. Раз уж от визита к Фальку отвертеться на удалось, так хоть приличный наряд надобно срочно раздобыть!

Она выбирает темно-синюю шерсть и едва не плачет, прощаясь с деньгами. А ведь и башмаки уже каши просят, и белье застирано до дыр…

Прижимая к себе свертки, она бредет к бакалее, размышляя о том, как убийство купчихи Штерн сказалось на ее финансовом благополучии. Кому смерть, а кому новые панталоны. Жизнь кажется довольно бессмысленным изобретением. Глядя на пять темных глав Владимирского собора, Анна даже жалеет, что так и не пришла к богу. Возможно, нашла бы ответы. Но отец растил ее совсем в другой вере — в науку, — да и тут не преуспел.