— Конечно, — Бардасов тут же встает и спешит к выходу.

— Можно я с ними? — подает голос Анна, верная решению быть полезной. К тому же Бардасов из сыскарей ей нравится больше других: не такой противный, как Лыков, и не такой прилипчиво-бесцеремонный, как Прохоров.

— Какой от вас там толк? — резко отзывается Архаров, — Нет, Анна Владимировна, для вас у меня другое задание. Вчера Григорий Сергеевич задержал ту самую Лилечку, которая заказала студенту Быкову резонатор в виде бонбоньерки.

— Дал объявление в газетенку, что требуется актриса для домашнего представления, — ухмыляется Прохоров. — Она сама телефонировала! Вот чего я не люблю — так это бегать за мерзавцами. То ли дело, когда они к тебе готовенькие добровольно приходят… Вы же понимаете меня, душенька, — он нагло подмигивает, — Раевский ведь тоже добровольно пришел к антиквару Баскову. Плести паутину надо с умом.

Как будто кипятком кто-то плещет в лицо и грудь, так становится жарко. Анна обещает себе: Прохорова она тоже не пощадит. Для чего он снова и снова посыпает солью ее незажившие раны?

Архаров не обращает на эту болтовню внимания.

— Анна Владимировна, — спокойно говорит он, — отправляйтесь вместе с Григорием Сергеевичем на допрос этой Лилечки.

Она стискивает зубы, не позволяя оскорблениям вырваться наружу. Сволочь, какая же он сволочь. Значит, так решил наказать за проступок с библиотекой? Отправляет ее в те самые допросные, где когда-то Анна сама была на месте Лилечки? Она ведь даже посмотреть в конец коридора страшится, чтобы не утонуть в кошмарах! Как Архарову всегда удается ударить в самое больное?

— А там от меня какой толк? — дрожь в голосе не удается подавить, и Петя оглядывается с удивлением, а Голубев едва заметно морщится, как от фальшивой ноты.

— Кому, как не вам, быстрее разгадать воровку и лгунью? — пожимает плечами Архаров.

Прохоров, всё еще ухмыляясь, с дурашливым почтением распахивает перед Анной дверь.

— Прошу! — провозглашает он. — Допросы — это нудно, но куда деваться, голубушка. Служба.

Она выходит из кабинета, не веря, что тело всё еще слушается ее. Идет как по тонкому льду, опасаясь вот-вот провалиться под воду.

— Я ее специально целую ночь промариновал в каталажке, — хвастается Прохоров. — Так сговорчивее будет…

— Я не могу, — Анна хватается за стену, всё вокруг темнеет, плывет. — Григорий Сергеевич, я действительно не могу, пощадите!

— И придумали вдруг в трепетную барышню играть, — он машет перед ее лицом папкой с делом, как веером. — Всё от того, Анна Владимировна, что вы по-прежнему ставите себя на место преступницы. А вы ведь уже совсем на иной стороне.

— Так может, вы перестанете напоминать мне о прошлом при всяком удобном случае? — она яростно отводит его руку с папкой от себя.

— Отчего же? — Прохоров даже не притворяется смущенным. — Прошлое у вас, Анна Владимировна, весьма занятное, хоть книжку садись пиши. Признаюсь, в свое время вы меня изрядно впечатлили своим молчанием. Мало кто способен на такое упрямство. Уж точно не…

— Григорий Сергеевич, потише, — прерывает его Архаров. Он стоит на пороге своего кабинета — высокая фигура в темном форменном сюртуке с серебряным шитьем. Все остальные носят штатское, и только этот человек не расстается с символами своей власти.

Подумаешь, люди разговаривают за стеной, такой требовательный, все-то ему мешают. И Анна невольно выпрямляется, чтобы не радовать мерзавца.

Прохоров энергично салютует и слегка подталкивает Анну в спину, договаривает в самое ухо:

— Ну же, я знаю, на что вы действительно способны, не прикидывайтесь.

И она снова вступает на тонкий лед: шаг, еще шаг.

А на что, собственно, способна?

Обещала ведь себе стараться изо всех сил, но как же быстро едва не сдалась!

— От меня вы и слова не дождетесь, — предупреждает она Прохорова. — Допрашивайте эту несчастную сами, без моей помощи.

— Это просто удивительно, — бормочет он, — вы совершенно не видите разницы между плохим и хорошим. В несчастных у нас числится студент Быков, это его обманули и обокрали. Умоляю, не перепутайте.

Она молча берет стул и ставит его в самом дальнем углу. Вдруг понимает, что страх жил только в ее голове, в самой допросной нет ничего ужасного — обычная казенная комната с безликими стенами. Ужасно то, что здесь происходит. Но Анна помнит, как Прохоров ведет допросы — монотонно и надоедливо, однако нисколько не агрессивно. Что же, если станет совсем невыносимо, можно просто покинуть это место. Теперь у Анны есть такое право. Ведь правда есть?

Лилечка уже не молодая красавица, а весьма потасканная жизнью дамочка глубоко за тридцать. За ночь в кутузке румяна и сурьма размазались по лицу, добавляя ей возраста и неопрятности. Тем не менее она сидит в вульгарной раскованной позе, покачивает туфлей и выглядит нисколько не встревоженной.

— Итак, Лидия Петровна, как вы познакомились со студентом Быковым?

— Так на набережной… Он гулял, я прогуливалась. Самое обыкновенное дело, — спокойно ответила дамочка, безуспешно пытаясь поправить прическу. — Право слово, хоть бы умыться сперва дали, господин сыскарь.

— Для чего или кого вы попросили его создать резонатор?

— А что такое «резонатор»? — брови Лидии изумленно ползут вверх. Сейчас она напоминает Софью, какой та стала бы, коли выросла бы на улицах. — Егор вечно какую-то чепуху нес, а я делала вид, что мне интересно. Мужчины же любят, когда их гениальность оценивают…

— Резонатор — устройство в виде бонбоньерки.

— Это была шутка, милейший, — Лидия звонко смеется. — Ну скажите, какой нормальный мужчина станет делать даме конфетницу, которая портит граммофоны? А он… — и она рисует в воздухе изящный жест, словно отпуская дымок папиросы, — оказался совсем без чувства юмора.

Фальшивая, какая же она насквозь фальшивая. И ведь главное, Прохоров тоже понимает, что ему врут прямо в лицо, однако слушает, охотно кивает.

— Стало быть, вас никто не подкупал? — уточняет он невозмутимо.

— Ну разумеется, — обрадованно соглашается она. — Я девушка свободная, отчего же не закрутить со студентом? А что про мужа придумала, так это для того, чтобы он не цеплялся ко мне как репей. Кто же знал, что он окажется таким одержимым…

«Моя одержимая Анна», — всплывает в памяти, и понять бы еще, где любовь превращается в болезнь.

— Вы уж, ваше благородие, — Лидия улыбается кокетливо, беспомощно, — не принимайте слова Быкова всерьез. Он же совершенно сумасшедший, бог знает, какие фантазии бродят в его голове. Разве можно поверить, что этот мальчишка способен придумать что-то выдающееся?

Анну передергивает от отвращения. Студент Быков — блестящий, перспективный, талантливый умница с ясным умом, это понятно каждому, кто только взглянет на его чертежи. И вот какая-то потасканная дамочка так нагло на него возводит поклеп!

— Вы поставили ему конкретную задачу, — не выдерживает Анна, оскорбленная за мальчишку сверх всякой меры. У него же блестящее будущее, если не помешают! И она была такой же… да только не удержалась. И пусть Прохоров сколько угодно победно улыбается, ей до него сейчас нет никакого дела. — Не просто испортить граммофон, а создать устройство, способное выводить из строя простые механизмы. Маленькое, незаметное, в виде бонбоньерки. Для кого? Кому нужно оружие, которое можно пронести на светский раут, в театр, в канцелярию?

— Вот уж глупости, — не моргнув глазом, отпирается Лидия. — Он сам ко мне пристал со своими дурацкими идеями! Я просто отшучивалась! А он помешался на своей механике, всё что-то рисовал и рисовал…

Анна вспоминает чертежи Быкова — сложные, выверенные, понятные. Такое не рождается само собой. Тут кто-то учил, направлял… И она едва не подпрыгивает от того, как же всё может оказаться просто.

— Откуда заказчик узнал о Быкове? — Анна поворачивается к Прохорову, охваченная своей идеей. — Он ведь просто студент, бедный, никому не известный. Не сын министра, не наследник состояния. Просто талантливый юноша. Кто, кроме самого узкого круга, мог знать, на что он способен? Кто мог поручиться, что он справится с такой специфической задачей?