— Где-то я уже слышал подобную чушь, — Голубев замирает, припоминая, а потом презрительно морщится: — Ну конечно же, в вашем сказочном отчете по резонатору студента Быкова.
— Та самая «бутоньерка-вредительница», что граммофоны портит, — восхищается Петя, совершенно очарованный. Прищелкивает пальцами от волнения, приплясывает на месте: — Может, кто-то направил этот резонатор на дверь — и бац! Пружина хрясь!
— Пётр Алексеевич, не позорьтесь, — едва не умоляет его Голубев, удрученный царящей в его мастерской ненаучностью. — Чтобы вызвать такую усталость металла, этой дурацкой бонбоньерке пришлось бы работать сутки напролет. Кто, интересно, сможет так долго торчать у чужого хранилища с конфетницей в руках?
Петя смущенно краснеет, но поздно, его слова уже прозвучали. Для Голубева это чепуха, а для Анны — внезапная, ослепительная вспышка.
В ее сознании, как зубья шестеренки, сходятся два непреложных факта.
Щелк: резонатор Быкова украден.
Щелк: для усталости металла требуется длительное воздействие.
— Виктор Степанович… — шепчет она и даже хватает старого механика за рукав, будто он вот-вот убежит от нее, — а что, если преступнику и не нужно было стоять снаружи?
— Объясните, — требует Голубев, даже не замечая этакой фамильярности.
— Что, если бонбоньерку занесли внутрь и оставили там?
В мастерской воцаряется гробовая тишина. Даже Петя замирает, понимая, что случайно наткнулся на что-то серьезное.
— Подумайте, — Анна говорит быстро, с жаром, складывая кусочки в единую картину. — Резонатор мал, замаскирован под бонбоньерку. Его можно пронести куда угодно. Что, если вор… или убийца… под видом гостя, слуги проник в дом и оставил устройство в самом хранилище? Нет, невозможно, ключи у Густава и хозяйки дома, хранилище — не проходной двор. Что, если сама купчиха Штерн занесла бонбоньерку туда? Ну подарил ей кто-то, что такого! Я видела обертки от конфет, а где конфеты, там и конфетница!
— Выходит, устройство тихо, незаметно вибрировало часами или даже сутками, пока пружина не развалилась от движения, — говорит Голубев. — Купчиха вошла внутрь, и всё, пружина не выдержала. Значит ли это, что мы имеем дело с технически безупречным убийством?
— Которое готовили заранее! — восклицает Петя восторженно.
Голубев больше не спорит. Устало трет глаза.
— Да меня сыскари живьем сожрут, коли я представлю им такую дедукцию. Нет, Анна Владимировна, вы как знаете, а я со столь дерзкими идеями к Архарову не сунусь.
— Зачем к Архарову? — пугается она. — Мы тихонечко всё доложим Григорию Сергеевичу, он ведь оба дела ведет!
— И куда вас потащит Прохоров? На ковер к Архарову. Нет, нет, вы молодая, суетливая, ступайте сами. У нас с Петей вон кассовые аппараты на экспертизе.
— Хорошо, — всё еще пытается увильнуть Анна. — Я тотчас же сажусь за отчет…
— Вы тотчас же несетесь наверх! До бумаг ли, когда дело идет об убийстве! Обыск в доме Штернов нужен, другая классификация дела, да и Озеров пусть еще раз купчиху осмотрит, пока не закопали. А бумаги уж после, когда все разбегутся убивца искать!
И Анна неохотно выходит из мастерской, бредет по лестнице. Поднимут ее на смех, прав Голубев.
Кабинет сыщиков по обыкновению нараспашку. Приятного Бардасова нет на месте, а вот неприятный Лыков тут как тут.
— Младший механик Аристова, — преувеличенно дружелюбно скалится он — и делает это столь скабрезно, будто к ним в гости пожаловала падшая женщина.
— А я Григория Сергеевича ищу, — тут же сообщает Анна настороженно.
— Так на допросе, у него там вроде как университетское старичье с утра еще настаивалось…
И ей снова дурно от полицейской безжалостности: заставить так долго ждать уважаемых людей, намеренно!
Анна отступает назад, не желая здесь оставаться. Она подождет в мастерской, пока Прохоров освободится.
— Но если у вас срочное, то не стесняйтесь, — Лыков идет на нее, — мы его мигом потревожим.
— Да нет же, ничего такого…
— Анна Владимировна, — он вдруг снова хватает ее за локоть, как тогда, в первый день службы, когда иронизировал, что управление всё больше напоминает ночлежку. — Мы с вами дурно начали знакомство, позвольте исправиться.
И Анна снова дергается, вырываясь, ей тяжело от такой душной близости с чужим мужчиной, хотя она сама только что цеплялась за Голубева.
— Что вам нужно?
— Ничего особенного, — интимно шепчет Лыков. — Мы можем быть полезны друг другу.
— Каким же образом?
— У вас непростой отец, Анна Владимировна. Очень влиятельный. Что же вы тут бедной сироткой прикидываетесь?
От ярости она с такой силой отталкивает его, что Лыков врезается в дверной косяк, злобно ругается, растирая плечо.
А Анна делает шаг в коридор, но теперь уже не стремится к бегству. Ей становится любопытно. Брезгливо еще, но переживет как-нибудь.
— На что же вы, Борис Борисович, мне сгодитесь? — спрашивает с преувеличенной покладистостью.
— А разве вам не нужен союзник? Добыть информацию, подкинуть дельце попроще, да мало ли что может понадобиться в вашем положении. Вы здесь всеобщее посмешище, бывшая каторжанка, играющая в сыск…
Эту нелестную характеристику Анна пропускает мимо ушей. Да, чтобы посадить Архарова, ей понадобятся и союзник, и информация.
— А взамен — деньги отца? — уточняет она.
— Покровительство. Мне бы куда повыше, чем отдел СТО с принципиальным Архаровым. Тут, между нами говоря, карьеры не сделаешь, одна нервотрепка.
— Я дам вам знать, если мне понадобятся ваши услуги, — высокомерно кивает она, отмахиваясь, будто отпуская лакея.
О, как приятно видеть бешенство в его глазах — и как недальновидно с ее стороны. Но не получается отказать себе в такой малости.
Лыков коротко кивает и демонстративно захлопывает перед ее носом дверь в кабинет. Тоже мелочная месть. Не самое лучшее начало сотрудничества, но Анне становится весело. Этого мерзавца снова подводит небрежение к деталям: он ведь даже не удосужился прознать, что Аристов отказался от дочери.
Некоторое время она стоит посреди коридора в нерешительности. Отвлечь Прохорова от допроса? Ведь Голубев сказал, что срочно. Но допустимо ли такое поведение? Потом совсем тихо стучит, почти скребется в дверь Архарова. Не услышит — так ее совесть чиста.
— Войдите!
Вот ведь какой бдительный.
Анна заглядывает внутрь:
— Можно?
В кабинете начальника происходит странное: на столе покоится разобранный попугай-автоматон. Его оперение неестественно яркое, а из раскрытой груди торчат сложные механизмы, шестеренки и спирали тонких акустических трубочек. Архаров, вооружившись часовыми пинцетами, с убийственной серьезностью возится в его внутренностях.
— Вот, полюбуйтесь, — с досадой произносит он. — Резонаторная мембрана треснула.
Попугай внезапно трясет головой и скрипит прокуренным, хриплым голосом: «Дурак! Шесть-семь-три-туз-король!»
— Изъяли из игорного притона на Гороховой. Владелец, известный шулер, использовал его для подсчета карт и передачи комбинаций сообщнику. А это его лексикон, — он указывает пинцетом на миниатюрный валик с дырочками, похожий на те, что используются в шарманках, — три оскорбления и двадцать самых ходовых комбинаций.
Анна, оторопев, наблюдает за тем, как грозный начальник отделения СТО чинит шулерского говорящего попугая. Возможно, разговор о бонбоньерке-убийце будет не таким нелепым, как она предполагала. Этот мир полон безумных идей.
— Давно ли вы интересуетесь механикой? — спрашивает она бездумно.
Архаров поднимает голову, и в его долгом взгляде столько смыслов, что Анна невольно прикусывает язык: не иначе как черт ее подтолкнул к такому вопросу! Потому что прямо сейчас они оба вспоминают об одном и том же: Саша Басков ничего не смыслил в этой науке, а Аня Аристова давала ему первые уроки.
— Вы ведь, Анна Владимировна, никогда не думали, какое влияние оказали на мою судьбу, — мирно говорит Архаров, и ей так нестерпима его простота, что хоть волком вой.
