К Левину ее притащила беззаботная и веселая Софья Ланская, которая знала весь Петербург и была вхожа во все гостиные. Она обещала знакомство с интересным инженером-диссидентом, чем пробудила в Анне искреннее любопытство. До тех пор она была знакома только со скучными, одержимыми эффективностью шестеренчатых приводов компаньонами отца и многочисленными учителями, виртуозами механики.

Каково же было ее разочарование, когда диссидент оказался щупленьким мальчишкой, заявившим, что механизмы нужны для развлечения, а не пользы. В качестве доказательства он предъявил на удивление сложный и бессмысленный «Стиходей» — небольшой настольный автоматон в виде античного поэта с лирой. Латунный писец выводил на бумаге нелепые фразы, порожденные банальной комбинаторикой: «О, задумчивый хрусталь печальных роз…» или «В лазурном скрипе замерли мотыльки…».

Анну так рассердило это дурацкое изобретение, что она немедленно разнесла его в пух и прах, нисколько не стесняясь в выражениях. Все вокруг онемели от изумления, когда в потрясенной тишине раздались аплодисменты.

— Браво, — произнес смеющийся незнакомец, и как-то сразу стало понятно, что он смеется не над Анной, а вместе с ней над «Стиходеем». Он выступил из глубины комнаты, остановившись на границе света и тени и немедленно приковав к себе всеобщие взгляды. — Единственный живой человек среди автоматонов.

Тогда лакированные корпуса со стеклянными взглядами появлялись повсюду. В кондитерских механические торговцы на пружинах раз за разом бросали леденцы в бумажные кулечки. На перронах медные фигуры в ливреях с застывшими улыбками бесстрастно компостировали билеты. Даже в церковных лавках деревянные монахи с тикающими сердцами отстукивали костяными пальцами цену на свечи.

Пока еще все эти механизмы не заменяли людей в сложном труде, но вытравляли из жизни самое простое: улыбки, короткие приветствия, перебранки и шутки. И каждый раз Анне хотелось взять в руки молоток и разнести их в пыль.

Ванечка Раевский дал ей такой молоток.

Анна и сейчас легко может нарисовать его портрет в своем воображении: лукавый прищур теплых ореховых глаз, открытая улыбка и каштановый завиток, падающий на высокий лоб…

Она смотрит на Архарова, и каким же блеклым он ей кажется! То ли дело Раевский, который говорил такие блистательные речи. О том, что мир принадлежит только людям и никакие механизмы не могут отбирать у них работу. О душе и свободе, о праве на ошибки и творчество. Он выступал голосом всех, кто не мог за себя постоять, и Анна неизменно слушала его с замиранием сердца.

На суде Раевский тоже проявил чудеса красноречия. Он заверял, что боролся не с железом, но с системой, которая превращает живого, дышащего человека в придаток к машине. Засилье механизмов — это не прогресс, это новое рабство, прикрытое блеском шестеренок…

Именно за это красноречие судьи добавили к обвинениям в вооруженных грабежах, кражах, насилии и убийствах статью политическую — покушение на основы государственного строя.

Анну так поразили стойкость, страстность и смелость Раевского, что собственный приговор она слушала почти равнодушно.

Прошлое так и кружит вокруг нее, пока она ждет ответа Архарова. Он не то чтобы медлит, но и не торопится. Аккуратно делает глоток чая и сообщает:

— Раевский здесь, в Петербурге.

— Как? — выдыхает она, и сердце срывается в бешеный перестук, заглушая все звуки вокруг. Она тут же пугается, что не услышит ответа, и дышит открытым ртом, будто это может унять грохот крови в ушах.

— Содержится в императорской тюрьме для особо опасных преступников.

— Как? — снова повторяет она, будто один из глупых автоматонов. — Разве его не этапировали на Урал?..

— Где он пригрелся писарем при плавильном заводике. Ваш Раевский умеет хорошо устроиться даже на каторге, завидная черта! Правда, он так и не научился скромной жизни — пытался бежать, да неудачно. Отходили плетьми и перевели сюда, — он морщится с явным отвращением.

Жив! Жив! — вот и все, что она понимает сначала. Спустя восемь лет — все еще жив. Ей-то повезло, станция «Крайняя Северная» по сравнению с другими каторгами просто курорт. Никаких конвоиров, других каторжан, драк за еду, насилия и жестокости. Только линзы, вращательные механизмы прожекторов, паровые приводы, гидроакустические трубы, резонаторы да безобидный старичок Игнатьич.

Того, что видела Анна, двигаясь по этапу, оказалось достаточно, чтобы живо вообразить себе остальное и преисполниться ужаса.

— Императорская тюрьма? В Петропавловской крепости? — переспрашивает она испуганно. Об этом месте ходят такие пугающие слухи! Туда же была отправлена и Ольга, правая рука Раевского. Она происходила из мощной купеческой семьи старообрядцев, отвечала за охрану и безопасность их группы и, как выяснилось на суде, не чуралась убийств. Угрюмая, некрасивая и молчаливая, Ольга всегда пользовалась особым доверием Раевского. И вот теперь они оба в одной крепости! И пусть между ними стены и охрана, камень и решетки, но подобная близость все равно может принести утешение.

— В одиночке, — кивает Архаров. — Условия, между нами, куда страшнее, чем в поселке Степной. И чего ему на месте не сиделось?

Анна мотает головой от чужой глупости. И правда не понимает? Где ему, псу государеву, только и умеет, что выслуживаться да вынюхивать.

— Я хочу его видеть, — выпаливает она, и по насмешливо вздернутой брови понимает, как нелепа ее просьба. Однако Архаров не отвечает резким отказом, ждет, пока его красавица, вернувшаяся с горячим чайником и новым печеньем, уберет пустые чашки и выйдет.

— Пожалуй что и увидите, — говорит он после затянувшейся паузы.

И Анна понимает: этим обещанием он приковывает ее крепче, чем кандалами. Теперь она выполнит все, что от нее потребуется. Но ей плевать, плевать — если ради Раевского придется забраться в банку с пауками, так тому и быть. И тут же находит в этом унижении и выгоду, ведь у нее появляется шанс подобраться к Архарову ближе. Работа в полиции? Пусть. Всё лучше, чем улица. Опять механика? Ладно. Именно она обеспечила ей спокойную жизнь на станции, а не в общем бараке среди грязи, вшей и самых грубых проявлений человеческой натуры.

Останься у нее хотя бы последняя капля гордости — она бы встала и ушла отсюда. Но Анна остается сидеть. Снова берется за чашку, снова сыпет туда много сахара.

— Мне нужны доказательства, что вы меня не обманываете, — говорит она. — Кто знает, может, Раевский давно сгинул на каторге, а вы мне тут сказки рассказываете.

— Зачем бы мне? — удивляется Архаров.

— Иначе инженера моего уровня в вашу контору не затащить, — пожимает она плечами. — Спорим, платите вы меньше, чем заводчики?

Не пытается набить себе цену, а точно знает ее. Отец дрессировал ее с раннего детства. Вместо кукол — коробки с шестеренками разного калибра, которые она должна была на ощупь, с закрытыми глазами, сортировать по размеру и количеству зубцов. Вместо танцев и рисования — часы, проведенные в душных цехах, где гудел паровой молот и воздух был густ от запаха машинного масла и раскаленного металла. Вместо сказок и романов — толстые фолианты с чертежами прецизионных механизмов. Отец заставлял ее разбирать и собирать ходики с крошечными пружинками, которые впивались в подушечки пальцев, покрывая их царапинами и мозолями. Даже во сне перед Анной выстраивались бесконечные ряды цилиндров и маховиков, движущихся с безжалостной, мертвой точностью.

И пусть за восемь лет мир изрядно шагнул вперед, но ведь основы остались прежними.

— Символ на будке сапожника, — после короткого колебания поясняет Архаров. — Кажется, это тайный знак вашей любви.

И такая гадливая ирония сквозит в его словах, что Анна мысленно уговаривает себя потерпеть. Однажды этот двуличный человечишка обо всем пожалеет.

Она уверена: восемь лет назад во время допросов Раевский не сказал ни одного лишнего слова, он не из тех людей, кто предает своих. Скорее всего, ворох деталей вывалила Софья Ланская, беспечная и вздорная барышня. Дочка дипломата и какой-то француженки, она росла в Париже, и скучный темный Петербург, куда перевели ее отца, томил эту кокетку. Предательство Софьи подтверждал и ее необычайно мягкий приговор: всего-то четыре года ссылки в безопасной глуши.