— Вот, Анна Владимировна, полюбуйтесь, — Голубев пытается вести себя обыкновенно, будто и не было никаких рыданий у порога. — Паровое отопление, трубы мы еще с Васькой по всем комнатам тянули. Котел на кухне, да часто капризничает, зараза. Я совсем забросил его обслуживание, вы уж сами за ним присмотрите…

— Конечно, — Анна осторожно пристраивает свой баул на пол, покрытый пестрыми ковриками, трогает медные трубы в стене — теплые.

— Ань, — кричит откуда-то Зина, — здесь настоящая ванна! На львиных лапах! Да мы с тобой как барыни заживем!

— Система нагрева воды старая, — вздыхает Голубев, — но рабочая, фурычит исправно. Только фитиль надо вовремя менять, да за манометром следить. Иногда она шипит и плюется паром, вы уже не пугайтесь. А вещи Васькины…

Он гладит рукав забытой рубашки, как будто это спящая кошка.

— А вещи Васькины надо в чулан снести, — договаривает решительно.

— Он ведь вернется? — спрашивает Анна робко.

— Дай бог вернется, — кивает Голубев, — еще два года ему в Литовском замке томиться. Да только… что за жизнь потом будет? Исключение из податного сословия, запрет на госслужбу, лишение всяких прав… Боюсь, у моего Васьки не будет таких могущественных покровителей, как у вас.

— Каких покровителей? — настораживается Анна.

— Шутите? — хмурится он. — Вы ведь работаете в полиции. В полиции, куда и приличным-то людям попасть затруднительно. К тому же — в особо важном отделе, который курирует градоначальник Санкт-Петербурга лично. Немыслимо для человека вашего статуса.

Анна бессильно опускается на нарядное тканное покрывало. Кровать добротная, с шишечками, перина мягко проваливается под ее весом. Она бы и рада объяснить, что Архаров буквально заставил ее поступить на службу, но отчего-то не смеет. Потому что шкурой ощущает скрытую зависть, и ведь не закричать даже: вы не понимаете, он меня предал, он мне все время врет!

Голубев наверняка увидит в этой истории совсем другое: после каторги Анна получила теплое местечко и крышу над головой. И ее правда — шантаж и ложь, ненависть и тень фальшивой нежной дружбы, — не будет стоить в глазах несчастного отца ничего.

— Что же ваш Васька натворил?

— Вексель подделал… Влюбился, глупый мальчишка, а у барышни семья оказалась в бедственном положении. Да ничего, она через полгода после суда замуж выскочила, а мой дурак… Меня ведь тогда тоже чуть со службы не выперли, спасибо Александру Дмитриевичу, поручился. А ваш батюшка и вовсе лишился императорской поддержки, видать такова родительская доля — расплачиваться за ошибки детей.

И снова Анне нечего ему ответить.

После наваристой душистой ухи неудержимо тянет в сон, но Анна прилежно чистит паровой котел, подтягивает сальники на задвижках, прикидывает, какие детали нужно заменить, а что улучшить. Она даже не чувствует радости от того, как внезапно изменилась ее жизнь, а только опустошение и безграничное потрясение.

Голубев тут же, флегматично чистит мельхиоровые столовые приборы, но то и дело замирает, недоуменно вскидывает голову, когда Зина резко хлопает дверями шкафов или принимается напевать.

В квартире Голубева пять комнат, Анна пересчитала двери, но дальше кухни, столовой и Васькиной комнаты не сунулась. Ей мучительно хочется стать как можно незаметнее, не беспокоить их хозяина, который и сам выглядит растерянным после своего порыва. И если он вздрагивает от непривычных звуков, то Анну пугает тишина. Оказывается, она успела отвыкнуть от нее — в управлении вечная суматоха, и общежитие тоже наполнено неумолчным гулом человеческих жизней.

Зина энергично осваивает комнату, бережно собирая Васькины вещи и перетаскивая их в чулан. Она шустрая и делает много дел сразу: подметает пол, заправляет постель, развешивает по медным трубам немудреное постиранное белье.

В ванной комнате Анна трижды проверяет задвижку. Она массивная, крепко прикручена к двери, чуть-чуть заедает. Если ее потянуть, то можно остаться совершенно одной и не бояться, что кто угодно сюда ворвется. И все равно она раздевается осторожно, стесняясь слишком яркого освещения и ослепительной белизны ванной. Вода из медного крана течет сразу теплая, мягкой струей, и после кривобоких тазиков «Крайней Северной» и темной тесной бани, пропахшей чужими телами, всего этого слишком.

Анна распускает узел, с удивлением отмечая, что волосы больше не выпадают клочьями. Отражение в маленьком, приспособленном для бритья, зеркале показывает робкий пушок по линии лба и на висках. Волоски короткие, тонкие и бесцветные, совершенно жалкие.

Кусок брокаровского «зелено-земляничного» мыла — один на двоих. Оно пахнет преувеличенно сладко, но Зине нравится, а Анне все равно, нет вшей, и ладно. Стараясь не смотреть на тонкие бледные до синевы руки и ноги, она опасливо опускается в воду. Глядит на лампочку под потолком и пытается осознать этот вечер.

Зажатая в щель между ковром на стене и пышной Зиной, Анна закрывает глаза, впитывая запах чистоты, мягкость перины и тепло одеяла. Зина и сама жаркая, как печка, и к ней так хорошо привалиться, вслушаться в спокойное дыхание, согреться, наконец.

В эту ночь и кошмары, и многочисленные вопросы, и назойливые мысли, и бесполезные сомнения отступают. Анна спит крепко, без сновидений, до самого утра.

За завтраком Голубев протягивает им с Зиной по бумажке.

— Держите, — хмуро говорит он, отводя глаза. — Отнесёте в канцелярию.

Анна опускает взгляд на написанное: «Дана сия Анне Владимировне Аристовой в том, что она принята мною на жительство в квартире № 2 дома № 5 по Свечному переулку. Квартирохозяин: В.С. Голубев.»

— Это ведь Семену Акимовичу вручить? — спокойно уточняет Зина, пряча бумажку в карман.

— Вид на жительство исправить надо, — соглашается Голубев. — Пока не отметитесь, будете считаться в бегах. Мне потом объясняй, зачем я у себя крайне сомнительных дамочек укрываю.

— Так всегда теперь будет? — уныло спрашивает Анна. — Даже через десять, двадцать лет?

— Всегда, — безжалостно подтверждает он. — Вы не можете быть учителем, опекуном, нотариусом. Не можете иметь паспорт. Не можете занимать выборные должности, не можете свидетельствовать в суде…

— Но ведь я эксперт полиции, и мои заключения…

— Имеют юридическую силу только в том случае, если их визирую я или Александр Дмитриевич. А коли выйдете замуж — будете отмечаться вместе с мужем. Родите детей — в их метриках будет записано, что мать — бывшая каторжанка. Этот статус изрядно усложнит им жизнь, перекроет путь в университеты, например.

— Какие уж нам дети, — вздыхает Зина, они все-таки испортили ей настроение, — такую обузу на них взваливать.

Анна согласно кивает, возвращаясь к сладкой пшенной каше. Все эти теории не лишают ее аппетита.

На утреннее совещание Прохоров приходит с кульком барбарисок.

— Берите-берите, — говорит он весело, обходя коллег. — Дело купчихи Штерн раскрыто. Все это затеял приказчик, который на младшей Виктории жениться надумал, а старшую Маргариту в конторе обхаживал, надеясь на повышение. Сознался голубчик, сознался! И ведь как хитро все обставил: нашел талантливого студента, оплатил актриску, подсунул старухе бонбоньерку с дорогими конфетами. Она их в хранилище утащила, чтобы даже с дочерьми не делиться. Жадность, дорогие друзья, до добра не доводит!

Анна охотно берет липкую карамельку, жмурится от сладко-кислого, забытого вкуса.

— Поздравляю, Григорий Сергеевич, — Архаров тоже тянется за конфетой. — Заканчивайте с бумагами и помогите Андрею Васильевичу. У него полный швах с кредитными автоматонами. Сколько уже случаев?

— Шесть, — сердито отвечает Бардасов.

— Есть помочь Андрею Васильевичу, — молодцевато щелкает каблуками Прохоров.

— Господа Лыков и Аристова отправляются в музей…

— Александр Дмитриевич, пощадите! — восклицает неприятный Лыков. — Мы ведь только из театра!