Если бы она слушала свой разум, а не сердце, то отдалась бы Раевскому? Или свела бы приметы к приметам и угадала мошенника? Где была ее логика, где был ее трезвый расчет?

В бакалее Анна покупает крупы — в общий котел, бутылку молока — себе, от малокровия, и кусок парной говядины — им троим на ужин. Деньги утекают из рук, визит к Фальку ввергает ее в ужасные расходы. Хотя бы предстать перед ним в крепком платье и без голодного блеска в глазах.

Быть человеком обходится дороже, чем оставаться крысой.

Анна возвращается в квартиру в Свечном переулке первой, Голубев по обыкновению застрял в мастерской, Зина стирает у Прохорова. Садится за Васькин стол и записывает ужасающие траты этого вечера: платье — 8 руб., башмаки — 2 руб. 50 коп., белье — 1 руб. 20 коп., молоко, мука, крупа — 90 коп., говядина — 1 руб. 50 коп. Итого: 14 руб. 10 коп. Остаток: 7 руб. 20 коп.

Если следующие десять рублей жалования выдадут еще через две недели, то выходит, что придется жить на 51 копейку в день.

К сожалению, неделя Феофановых обедов подходит к концу, значит, расходы возрастут. Тарелка супа в буфете управления — восемь копеек.

Анна приписывает снизу: «инженер Мельников, суббота», обводит эту строчку кружком и ставит большой знак вопроса.

Всё выглядит так, будто она выживет.

Да, без роскоши. Но голод — настоящий голод — ей покамест не грозит.

Удовлетворенная расчетами, Анна прячет листок бумаги в свою торбу, запихивает туда же остаток денег и задается фундаментальным вопросом: как приготовить говядину?

Она стыдливо заглядывает в кабинет, надеясь найти поваренную книгу, но там только справочники по механике. Это так нелепо, что Анну парализует от беспомощности. Она пытается вспомнить кулинарные подвиги Игнатьича, а на станции «Крайняя Северная» рацион был куда скуднее, и вынуждена признать: прежде ей никогда не доводилось хозяйничать на кухне самостоятельно.

К счастью, грохает дверь и раздается веселый голос Зины:

— Ань, жалованье выдали, я купила пряники и картошку… А ты где? Ты чего?..

— А я вот, — Анна указывает на свертки, брошенные в прихожей, и признается шепотом: — Стушевалась перед говядиной.

Зина оглушительно хохочет.

К тому времени как возвращается Голубев, у них готово прекрасное жаркое. У Анны порезано два пальца (эти скользкие картофелины!), и Голубев обстоятельно ее отчитывает: механику следует беречь руки. Однако жаркое он уплетает с аппетитом, а после ужина гордо достает свежий выпуск «Электричества для всех».

— Как насчет полезного чтения перед сном?

И они, сталкиваясь головами, штудируют один журнал на двоих, а потом в четыре руки рисуют схемы, пытаясь разобраться в написанном.

Зина что-то напевает себе под нос, ловко орудуя механическим утюгом марки «Иванов-Беккер» и разглаживая новое платье Анны.

Утром Анна так волнуется, что едва-едва справляется с завтраком. Леопольд Маркович и восемь лет назад был очень стар, а теперь, поди, совсем одряхлел?

В мастерской у нее всё падает из рук, и уже с девяти двадцати, смирившись со своей бесполезностью, она расхаживает в холле под любопытными взглядами дежурного Сёмы.

Архаров слетает вниз ровно в половину, коротко здоровается и сразу направляется ко дворику, где стоят служебные пар-экипажи. В этот раз он выбирает самый новенький, блестящий, явно парадный.

— Отчего вы так бледны? — спрашивает он, как только они трогаются с места. — Так сильно волнуетесь?

— Не выспалась, — Анне не хочется признаваться, что ее слишком глубоко тревожит встреча с Фальком, разве мало слабостей она уже показала перед Архаровым? — Мы с Виктором Степановичем засиделись вчера над статьей о принципах электромагнита. Ну то есть принцип этот мы оба понимаем, но только в теории…

— А на практике?

— На практике, — увлекшись, она взмахивает руками, словно протягивая невидимую цепь, — нам всего-то и нужны гвозди, проволока, банка, цинковый стакан, нашатырь и обгорелая березовая лучина. То есть мы намерены создать искусственный магнит, который будет подчиняться току… Как в телеграфе, понимаете…

Она проводит рукой по волосам, ощущает под пальцами непривычную жесткость — попытка пригладить жалкий пушок пчелиным воском, которым Голубев смазывает часовые механизмы, — и с досадой умолкает. Что она несет, господи.

— Простите, вам, должно быть, неинтересно.

— Очень интересно, — вежливо сообщает Архаров. — Меня всегда завораживало, как вы загораетесь, когда переходите на тарабарский язык.

— Да что же тут тарабарского!.. — снова вскидывается она и снова тут же сникает. Этот разговор мог состояться в «Серебряной старине», а не в полицейском «гробу».

Искорка зажигается — искорка гаснет. Это все тот же унылый, никому не нужный ноябрь, и все тот же Архаров, притворщик и интриган.

— Расскажите мне о Фальке, — просит он с легким вздохом, и она охотно хватается за эту спасительную ниточку.

— Леопольд Маркович… — Анна собирается с мыслями, — это человек, который изобрел однажды «Дистиллятор воспоминаний». Это действительно сложный аппарат с колбами и змеевиками. Если прошептать в рупор какое-нибудь воспоминание, аппарат выплевывает облачко пара. Фальк уверял, что это «визуальная сущность воспоминания, очищенная от эмоциональных примесей».

— Бред, — уверенно делает вывод Архаров.

— Бред, — соглашается она. — Но в этом весь Леопольд Маркович и его знаменитое чувство юмора. В музее Мещерского оно тоже проявилось — он создал совершенную охранную систему «Кустос Ридикулус» и тут же придумал фокус с носом, чтобы любой человек с улицы мог попасть внутрь.

— Смею думать, что доходов ему изобретения не приносят. Растрачивает родительское состояние.

— Этого я не знаю.

— Я знаю, навел справки. Кажется, безумие передается Фалькам по наследству. В 1836 году, когда создавалось акционерное общество Царскосельской дороги, папаша Фальк был одним из первых, кто поверил в эту сумасшедшую идею и скупил ее акции. Эта авантюра оправдала себя куда позже, когда железнодорожный бум захлестнул Россию.

— Как удивительно… Возможно, однажды и изобретения Леопольда Марковича войдут в цену.

— Кто знает… Приехали, Анна Владимировна.

Она изумленно глядит в окно — и правда, Каменный остров. И снова внутри всё переворачивается: как ее тут встретят?

Глупо прятаться за спиной Архарова, но Анна прячется, пока древний лакей в пуховом платке крест-накрест ведет их в столовую. Он даже не спрашивает, кто они такие и по какой надобности прибыли, — в это время Фальк принимает всех без разбору. Эта его прихотливая привычка за годы не изменилась.

— Здравствуйте, здравствуйте, господа!.. — раздается жизнерадостный знакомый голос. — Ба, да у нас тут полиция? Я правильно узнал мундир или вы железнодорожный служащий? А то и вовсе почтальон с телеграммой?

— Начальник специального технического отдела при управлении сыскной полиции Санкт-Петербурга, коллежский советник Александр Дмитриевич Архаров, — чин по чину представляется спина перед ее носом.

— Потрясающе! Никогда не имел дела с сыщиками!

— И младший механик Анна Владимировна Аристова.

— Как?.. — голос как будто туманом оседает вокруг.

Она выглядывает из-за черного сукна и делает несколько шажочков вперед. Тянет вниз рукава — готовое платье не по фигуре, и сейчас это остро ощущается.

Красивый ковер у Фалька, явно персидский, с шелком. Такие цвета яркие…

— Анхен!

По ковру спешно приближаются бархатные домашние шлепанцы, Анна не успевает поднять взгляд, как узловатые старческие руки обнимают ее. Она утыкается носом в потертый халат, вдыхает запах старости и пороха… Отчего пороха? Что он с ним делает?

— Здравствуйте, Леопольд Маркович.

— Ну расскажи мне, душа моя, как тебе на новом поприще? Ты уже поймала хоть одного преступника? Должно быть, это очень увлекательно… — тараторит Фальк, мягко укачивая ее.

Анна из камня возвращается в человека: он не спрашивает о суде, об отце, о каторге, наконец! Не спрашивает, как она оказалась на этой службе и почему не нашла себе занятия приличнее…