— А я не привык шефу на ухо о своих бедствиях шептать, — язвительно откликается он, — я привык всё в лицо говорить!

— Похвально, но неразумно, — считает своим долгом указать Анна. — Вы ведь не ждете, что я раскаюсь да расчет попрошу? Людям моего положения не свойственна излишняя стыдливость. А вот Александр Дмитриевич, очевидно, подвергает себя страшной опасности. Коли о его связи с поднадзорной станет известно, это поставит крест на его карьере… Вы уж откройте ему глаза, Пётр Алексеевич, ведь господин начальник отдела, поди, сам не понимает, какую глупость творит. Излишне наивен и романтичен, должно быть.

Петя смертельно бледнеет, смотрит на нее, как на чудовище.

— Это Архаров-то наивен и глуп? — бормочет он, совершенно поверженный. — Да как у вас смелости заявить такое хватает…

— Вы с больной головы на здоровую не перекладывайте, — и Анна только по звону в собственном голосе понимает, что находится в совершенной ярости. — Это вы с дежурным Сёмой по всему отделу выдумки разносите!

— Да мы… да вы!.. Как вы смеете перевирать!..

Она подходит к нему вплотную и усмехается прямо в белое растерянное лицо.

— Сколько часов пройдет, прежде чем ваши слова долетят до второго этажа? — спрашивает холодно. — И что случится после? Неужели вы думаете, что Архаров позволит разрушить свою репутацию двум ничтожным чинам?

— Экая вы язва, Анна Владимировна, — сетует Голубев.

Она тут же остывает.

— Простите за эту сцену, Виктор Степанович, — сокрушается она, возвращаясь к работе.

Петя несколько секунд ловит ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег, а потом, стуча каблуками, выбегает вон.

А Анне тошно — словно она выставила Архарова перед собой, как щит.

Старичок, докладывавший на совещании про ремни и ткани с лаптями, просачивается в мастерскую в тот момент, когда рабочий день уже почти заканчивается.

— Семён Акимович? — Голубев уже в пальто. Это удивительно, ведь он никогда не уходит вовремя. — Вы редко покидаете свои владения.

— Список для Аристовой, — старичок протягивает Анне бумагу. — Извольте: умершие за последние пять лет изобретатели, кто хоть что-то собой представлял, — семнадцать фамилий.

— Спасибо, — она почтительно принимает листок. — Как вы быстро с этим справились.

— Душечка моя, система! — он наставительно поднимает палец. — Система и порядок. У меня всё подшито, всё на своих местах. А уж наш архивный регистратор — просто механическое чудо.

Ах да, Архаров как-то обмолвился, что среди прочего отдел СТО пытается создать общий реестр всех розыскных регистров. Должно быть, собираются и классифицируются данные обо всех смертях вообще, не только о подозрительных.

— Умоляю вас, Семён Акимович, устройте мне экскурсию, — просит Анна. — О работе вашего отдела ходят легенды, а я и не знаю ничего.

Старичок достает из кармана крохотную книжечку и долго листает ее.

— Приходите во вторник в шестнадцать семнадцать, — велит он, — у меня будет на вас девятнадцать минут.

И он, коротко раскланявшись, уходит. Голубев смеется.

— Педант, зануда, ходячая энциклопедия, — характеризует он Семёна Акимовича. — Я полагаю, вам будет очень интересно сойтись с ним поближе. Ну, идемте же скорее экспериментировать с магнитом.

— Увы, — Анна взмахивает списком, — этим вечером придется заняться совершенно другим делом.

И они старательно потрошат домашнюю библиотеку Голубева в поисках научных работ, заметок и статей, которые имеют хоть какое-то отношение к охранным системам. Однако ничего не находят.

Ровно в девять утра субботы Анна стоит в длинном казенном помещении на первом этаже ведомственного здания. Высокие окна в свинцовых переплетах, кирпичные стены пахнут остывшим металлом, кислотой и каким-то острым, неизвестным ей запахом — словно после грозы. Вдоль стен — верстаки, но взгляд приковывает к себе сооружение в центре: нагромождение ящиков, от которых тянутся толстые, в добрую медную проволоку, кабели. Они сходятся к некоему подобию мачты, увенчанной сплетением медных обручей. Возле основания мачты мужчина в холщовой блузе что-то яростно правит паяльником. От всей этой конструкции исходит тихое, но зловещее гудение.

— Под напряжением, Павел Иванович! — кричит молодой помощник в незнакомой форме.

Мужчина — очевидно, инженер Мельников — отскакивает от установки, замечает Анну и тут же, не представившись, энергично указывает на стол, заваленный стопками чертежей, листками с формулами, фарфоровыми катушками и разнообразными трубками.

— Аристова? Отлично! — его речь быстрая, четкая. — Вот — выкладки для пеленгационного прибора, вот — чертежи для полевого телеграфа, а вот — наброски по усилению дальности связи… И всё в беспорядке. Что они там наверху думают? Что у меня сто рук и десять голов?… Вы ведь не дура? — вдруг строго уточняет он. — Архаров обещал, что не дура.

— Я механик, Павел Иванович, — объясняет она. — С пневматикой, рычагами и пружинами знакома. Но электричество… для меня это пока темный лес.

— И прекрасно! — радуется Мельников. — Голова не забита предрассудками! Семь рублей за субботу, соберите всё это в систему. В понедельник отчеты отправлять, а у меня сам черт ногу сломит. И ради бога, если увидите ошибку в расчетах — ткните меня носом сразу. У них там от наших ошибок люди гибнут…

— С чего начнем, Павел Иванович? — спрашивает Анна, окидывая внимательным взглядом фронт работ. Выглядит так заманчиво, что у нее пальцы подрагивают от нетерпения. — С пеленгатора или телеграфа?

Мельников на секунду застывает, глядя на ее деловой вид, и лицо его озаряет улыбка — широкая и немного уставшая:

— С того, что полыхает жарче. С телеграфа. И спасибо, что пришли. Да смотрите, не прикасайтесь к оголенным концам. Убьетесь еще, досадно выйдет.

Утром воскресенья она отдает семь рублей Зине: им срочно нужна вторая кровать, потому что Васькина слишком узкая для двоих. Зина клятвенно обещает обойти все толкучки и сражаться за каждую копейку.

Голубев отправляется в Литовский замок, чтобы передать для Васьки кое-каких вещей и продуктов, сама же Анна спешит в библиотеку.

Каждый из семнадцати мертвых изобретателей публиковался — кто-то в составе сборников, кто-то писал целые монографии или даже многотомники научных работ. Часть они с Голубевым уже просмотрели дома, но и оставшейся литературы хватало с лихвой. Сверяясь с библиотечными каталогами, Анна проглядывает названия работ, пытаясь представить, с чего же логичнее начать. И быстро признает: ей и месяца не хватит, чтобы всё это прочитать.

Нет, тут нужно что-то другое.

Она поднимает глаза на строгую библиотекаршу за стойкой — ту самую, что ее выставила однажды, — набирается решимости. Разве еще в пятницу Анна не втолковывала Пете, что человеку ее положения нечего стыдиться?

Поднявшись из-за стола, она направляется к стойке с самым решительным видом, на который только способна в эту минуту.

Предъявляет свой читательский билет и служебный пропуск, единственный документ, который может внушить хоть какое-то почтение.

— Анна Владимировна Аристова, младший механик Специального технического отдела. По служебному делу мне требуется ознакомиться с читательским формуляром Леопольда Марковича Фалька.

Суровая тетушка, не отрывая от нее холодных глаз, медленно подтягивает к себе библиотечный формуляр Анны. Пальцы с затертым наперстком останавливаются на казенной бумажке.

— Основанием является справка от коллежского советника Архарова, — голос Анны твердеет. Она кивает на подшитую к ее формуляру справку: — Как указано, мой доступ предоставлен для выполнения служебных обязанностей. Текущее расследование — моя прямая обязанность.

— Ждите, — велит тетушка и, не сходя с места, поворачивает голову вглубь зала. Ее взгляд, острый и цепкий, выхватывает из-за шкафов суетливую фигуру младшего библиотекаря — подростка-гимназиста. Она призывает мальчишку к себе резким, отрывистым жестом.