— Ну хватит вам, — вымученно улыбается Анна. — Я с ног валюсь. Виктор Степанович, если вы позволите, я бы осталась. Что мне делать одной в другом доме?

— Конечно-конечно, — он суетливо протирает пенсне. — Оно и верно.

— А с деньгами мы что-нибудь придумаем, Зин, — обещает она, залпом выпивает горячий чай и спешит в спальню. Падает в кровать почти замертво и забывается глубоким сном.

Утром Анна как сомнамбула: еле заставляет себя подняться с постели, одеться, выпить кружку молока и съесть вчерашнюю ватрушку.

Зина, зевая, плетется за ней:

— И охота тебе к этому инженеру по субботам таскаться. Спала бы лучше — в чем душа держится.

— Охота, — упрямится Анна. Вчерашний вечер в игорном доме еще раз доказал, как мало она знает об электричестве.

— А если твои деньги украдут? — волнуется Зина. — Немыслимо держать саквояж под кроватью!

— Я унесу, потерпи немного.

У Мельникова всё по-прежнему: запахи металла, кислоты и грозы кажутся уже почти привычными. Павел Иванович будто и не уходил никуда — всё в той же холщовой блузе и с паяльником в руках он склоняется над столом.

— Аристова, посмотрите-ка, — бросает он, не поднимая головы.

Он не объясняет, на что смотреть, но Анна всё равно старательно глазеет на сложную схему, нарисованную на пожелтевшем ватмане, и на хитросплетения проводов, реле и странных стеклянных колб с серебристыми нитями внутри.

— А на что я смотрю? — уточняет она.

— Это вакуумный выпрямитель, — Мельников указывает паяльником на одну из колб. — Штука капризная, но для постоянного тока из переменного незаменимая. Катушка, конденсатор, ключ. Простейший колебательный контур. А это уже — усилитель. Моя головная боль.

— А как течет ток? — смущенно спрашивает она, не уверенная, что он захочет возиться с неофитом.

Но Мельников отвечает обстоятельно:

— От трансформатора — сюда. По первичной обмотке — переменный, индуцирует ток во вторичной…

Он говорит быстро, то и дело вставляя «понимаете?» или «ясно?». Анна кивает — признаться в том, что она понимает далеко не всё, дрессура отца не позволяет.

— Теперь ваша очередь, — придвигает ей плату и схему. — Вот набор деталей. Вот упрощенная схема приемника с детектором. Попробуйте собрать макет.

— А если я спалю что-нибудь? — робеет Анна, уже чувствуя знакомый зуд в пальцах — желание разобрать, понять, собрать заново.

Он смеется:

— Это ведь всего лишь макет. Не бойтесь, не полыхнет.

Она погружается в работу. Мир становится крохотным и огромным одновременно, остаются только детали: теплые гладкие катушки эмалированной проволоки, тяжелые холодные конденсаторы, латунные клеммы. Она раскладывает их, то и дело сверяясь со схемой, мысленно прокладывая пути для невидимых электронов. Иногда замирает, чтобы переспросить что-то вроде: «Павел Иванович, а здесь полярность имеет значение?»

Анне всегда становится спокойнее, когда у нее в руках инструменты. Она думает обо всём и ни о чем сразу.

О Зине и ее калошах.

О том, что надо найти время и прочистить котел в ванной.

О том, какие книги взять завтра в библиотеке.

И еще она думает о молодом Александре Архарове, который однажды получил возможность принять участие в очень громком деле. Теперь она легко может себе представить, как они с Прохоровым лепили Сашеньку Баскова. Роль тихого наследника антиквара — спокойного, вдумчивого, неопытного и милого — не укладывается в то, каким видели его в группе. Софья дала ему совсем другую оценку: платит щедро и не задает лишних вопросов.

Чтобы ловко пристраивать краденое, надо обладать определенной цепкостью и хитростью. Надо хорошо знать изнанку города. Однако перед Анной предстал вчерашний студент-юрист, не умеющий даже оценить побрякушки.

И всё же Софью он смог обмануть, а вот перед Анной уже не старался. Или же старался иначе. Она была идеалисткой, верившей в то, что спасает людей от механизмов. И специально для нее Архаров сменил амплуа — циничный делец не привлек бы Анну.

И где-то среди этой многослойной лжи он свернул не туда — сблизился с обреченной.

Чужие маски не липнут к тебе так плотно. Заиграться можно только тогда, когда ты ощущаешь себя настоящим, — как Анна вчера легко скользнула в роль богатой светской дамы. Потому что ею она и была. По крайней мере, в прошлом.

Надо думать, Прохоров был в бешенстве: ставить свою карьеру под удар ради избалованной дурочки, которую уже не спасти! И Архаров отступил, смотрел издалека за ее падением.

Анна после ареста кажется самой себе смазанным пятном. Она почти не помнит те полгода — сначала отец приходил, умолял ее объяснить, что всё это неправда. Были и какие-то адвокаты. Следователи сменяли друг друга. Снова и снова — вопросы, угрозы, вопросы.

Анна молчала.

Возможно, первыми словами за долгие месяцы стали последние: я вернусь и уничтожу вас. «Для этого вам надо вернуться», — ответил Архаров и сделал всё возможное, чтобы у нее получилось вернуться.

Прошлое не изменить, зато можно хоть как-то взять в свои руки настоящее.

К вечеру Анна покидает Мельникова, уже полностью готовая к встрече, которая ей предстоит.

Она воображает себя тем самым макетом, который нужно собрать согласно схеме. И если все детали разместить по своим местам, то энергия побежит по венам.

Анне приходится напомнить себе, что нынче она не нуждается в деньгах, но всё равно экипаж кажется ей расточительством. Она буквально заставляет себя нанять его, а потом едет по заснеженным улицам и поражается, как легко нищета проникает в самые кости.

Ей открывает незнакомый лакей, должно быть новенький:

— Как доложить?

— Анна Аристова.

— Узнаю, принимают-с ли, — с достоинством сообщает он, неторопливо направляясь вглубь дома.

Анна ждет неподвижно, не оглядываясь по сторонам. Ей нечасто доводилось бывать здесь раньше, но кажется, будто ничего не изменилось.

— Анюта, — сухощавый, прямой как палка старик лично выходит навстречу. Он останавливается в одном шаге, будто в последний миг передумав раскрыть объятия, но улыбка его дрожит, как и голос.

— Добрый вечер, Тимофей Кузьмич, — тихо говорит она. — Простите, что я без предупреждения.

— Всегда рад, всегда рад, — быстро говорит Зотов, секретарь отца. — Прошу тебя, входи. У нас потрясающая утка к ужину.

— Это очень кстати, — она с облегчением отдает пальто лакею. Ужин — это хорошо, еда всегда сглаживает острые углы. — Спасибо за те прекрасные инструменты, что вы передали.

— Пустяки, пустяки, — он ведет ее в столовую, то и дело смешно вытягивая шею, чтобы снова взглянуть на свою гостью.

Насколько Анна помнит, Зотов давно вдовствует, и стол накрыт на одного. Лакей бесшумно приносит еще приборы.

— Я ведь к вам с просьбой, — говорит она напрямик, послушно опускаясь на отодвинутый для нее стул.

— Деньги нужны? — предполагает он. — Я выпишу вексель…

— Наоборот, — возражает она, — нужно пристроить кругленькую сумму.

— Ах, что же это за сложность? — поражается он.

— Такая вот сложность — поднадзорную без надежной рекомендации даже на порог приличного банка не пустят.

Он молчит, отводит глаза, пальцы отплясывают быструю кадриль по скатерти стола.

— Немыслимо, — наконец произносит он горько. — Дочь Аристова! Для тебя же все двери были открыты!

Почему-то ей становится жалко его, а не себя.

— Тимофей Кузьмич, да что теперь, — успокаивающе отвечает она. — От сумы да от тюрьмы…

— Ах, больше не говори мне ничего! Сколько у тебя тысяч?

— Восемьсот рублей, — пятьдесят она оставляет им с Зиной на расходы. Хватит до весны, если не шиковать.

— Пф, — Зотов расстроенно отмахивается. — Просто съезди на воды… В Ниццу или Баден-Баден.

Анна смеется. Он как будто кривое зеркало — вроде всё понимает, но совершенно ничего не понимает.

— Простите… Какой мне Баден-Баден, если я Петербург не могу покинуть без разрешения.