— Вы изучали систему Бертильона? — интересуется Бардасов.

Анна понятия не имеет, что это такое, но Ксюша ей нравится — бойкая.

— Снова эта канитель с циркулями и карточками, — ворчит Прохоров. — Изволь, видите ли, обмерить душегуба с ног до головы. И как это мы прежде безо всякой системы справлялись?

— Трудно вам было, наверное, — с притворной кротостью опускает глаза Ксюша.

Архаров торопливо прячет улыбку и командует:

— Григорий Сергеевич, Пётр Алексеевич, забирайте дело клерка. Андрей Васильевич, Виктор Степанович, как долго вы намерены возиться с кредитными автоматонами?

— Так ведь ищи ветра в поле, — вздыхает Бардасов.

— Поднимайте жандармов, городовых, филеров, устраивайте засады.

— Есть устраивать засады, — приободряется Бардасов, которому это дело наверняка надоело еще больше, чем Архарову.

— У кого городская хроника за ночь?

— У меня, — Прохоров достает из кармана несколько листов, тщательно их расправляет. Анна сидит как раз за его плечом и легко может прочитать: «05.55. Дежврач склян. Бр. в бесп. Кременчуг., 5. Изым. для освид.»

Экая тарабарщина. Однако старый сыщик читает легко:

— Драка, драка, кража, бродяга… Хм, а вот смешное: скандал в женском монастыре. Некий пьяный господин пытался взять его штурмом.

— Перепутал Карповку с Гороховой? — ухмыляется Бардасов.

— А что на Гороховой? — тут же спрашивает Петя. Прохоров смотрит на него так выразительно, что даже Анна понимает: речь идет о барышнях самого публичного свойства.

Она так старается дышать глубоко, что начинает сопеть Прохорову в затылок.

— Простите, — тут же спохватывается он, — шуточки у нас изрядно просолились.

— Фамилия дебошира указана? — уточняет Архаров.

— Некий Ярцев.

Это отзывается в затылке Анны колокольным тягучем гулом, чтобы тут же перепрыгнуть в зловещую капель: Яр-цев. Яр-цев.

Прыг-скок. Прыг-скок.

Первый Новый год, когда из коробок не достали стеклянные шары и бусы. Первый день рождения, когда забыли про твой подарок. Мама ушла, папа занят. Аня бредет босиком по огромному пустому дому и пугается каждого шороха.

— Что же, думаю, всем понятно, что делать, — Архаров резко сворачивает совещание.

— А кто придет вместо Бориса Борисовича, уже известно? — не выдерживает Бардасов.

— Позже, Андрей Васильевич.

Все покидают кабинет. Анна тоже поднимается, оцепенелая, замедленная, делает шаг и забывает, куда и зачем идет. Петя оглядывается на нее с недоумением, но Прохоров бесцеремонно выпроваживает его из кабинета. Дверь закрывается, и Анна внимательно ее разглядывает. В самом углу краска облупилась, обновить бы надо.

Мать сбежала с офицером Ярцевым, но ведь у него было какое-то имение… В Туле, кажется. Зачем он в Петербурге? Зачем дебоширит на Карповке?

Боже, какая несдержанность. Разве мужчинам не полагается молчать о своих чувствах?

— Скорее всего, он кукует в арестантской в Аптекарском, — раздается рядом чей-то голос. Чей? — Если хотите, мы можем навестить его… думаю, у вас есть на размышления суток трое. Хотя и позже тоже — уж теперь мы этого Ярцева не потеряем.

— А я хочу? — Анна поворачивает голову и смотрит прямо на Архарова, но всё равно не видит его. Ей не нравится, что всё слишком расплывчато, приходится часто моргать.

— Анна Владимировна, если занозу не выдернуть, рана так и будет гноиться.

— За-но-за, — повторяет она. С ней теперь это бывает: она забывает значение знакомых слов. — Вы поедете со мной, Александр Дмитриевич?

— Постараюсь выкроить время, — в его голосе непонятная ирония, но Анне не понять ее. — Предупредите меня, когда будете готовы…

— Сейчас, — решается она — как с обрыва. Коли думать, ни на что никогда не отважишься. Поэтому — не думать. Просто делать… хоть что-то.

И Архаров тут же тянется к своей шинели на вешалке.

Полицейское отделение в Аптекарском переулке маленькое и душное. Архаров уверенно рассекает канцелярию под нестройных хор «здравия желаю» городовых и околоточных. Он коротко стучит в дверь с потертой табличкой «Пристав Кудрявцев».

— Кому что приперлось? — кричат оттуда, и на пороге появляется угрожающий громила с роскошной щетиной. — Александр Дмитриевич? — удивляется он. — Вас-то каким ветром занесло в наши пенаты?

— Хочу побеседовать с вашим подопечным.

— С которым из них?

Они входят в кабинет, такой же тесный и неказистый, как и всё здесь. Анна поспешно отступает в сторону, желая оказаться как можно дальше от громилы.

— Дебошир с Карповки.

— А, герой-любовник! Попробуем растолкать. Спит, голубчик, мертвым сном.

Пристав покидает кабинет, а Архаров по-хозяйски указывает на колченогий стул:

— Присаживайтесь, Анна Владимировна.

Она не трогается с места:

— Вы знали, что Ярцев в Петербурге?

— Вы изрядно преувеличиваете мою заинтересованность в вашем окружении, — отвечает он с явным раздражением. — Заверяю вас, что не слежу за каждым, кто имеет хоть какое-то отношение к вашей судьбе.

Анна бросает на него пытливый взгляд: что так разозлило обычно невозмутимого шефа? Она понятия не имеет, как и о чем беседовать с Ярцевым, встреча пугает ее до дрожи в коленях, а Архаров — головоломка, которая не вызывает паники.

— Вы на меня отчего-то сердитесь, Александр Дмитриевич? — спрашивает Анна скорее для того, чтобы отвлечься, нежели из настоящего интереса.

Он только дергает плечом и отходит к окну, явно демонстрируя, что его роль в этом кабинете второстепенная.

Анна ждет, опустив голову. В жарко натопленном помещении, в теплом пальто, в пуховом платке ей так холодно, что непонятно — отогреется ли хоть когда-нибудь.

Дверь скрипит, открываясь.

— Вот, извольте, ваш ночной дебошир, — сообщает пристав.

— Оставьте нас ненадолго, Василий Никодимович, — просит Архаров. — Уж не обессудьте, что занимаем ваш кабинет.

— Бывает, — философски вздыхает тот, и дверь снова скрипит, закрываясь.

— Чем обязан, господа хорошие? — звучит рядом хриплый спросонья голос, чей владелец явно ощущает себя вольготно, как в собственной гостиной.

Анна поднимает на него взгляд и беззвучно ахает: да ведь этот тот мрачный красавец, которого она видела в «Элизиуме»! Он еще жаловался на то, что ему восемь лет как не везет, и на то, что проиграл богу.

— Не помню, сударыня, чтобы нас представляли, — говорит он с прежней равнодушной вежливостью. Конечно, он не узнаёт в ней вдову из игорного дома — без белил, парика и вуалетки.

— Мы не знакомы, — оглушенно отвечает она. — Однако вам должно быть знакомо мое имя. Меня зовут Анна Аристова.

Изумление вырывается из его уст коротким и резким смешком. Он обходит Анну полукругом, разглядывая, как небывалое чудо, оценивает будто разом всё: и одежду, и внешность, и манеру держаться. Она цепенеет под этаким вниманием, но спину держит, а глаз не прячет.

— Стало быть, вы живы, — говорит Ярцев, и нет в его поведении ни толики виноватости. Так не ведут себя любовники, укравшие чужих матерей, так ведут себя те, кто в своем праве.

— А вы уж и похоронить меня успели? — резко отвечает она.

— Элен уверилась, что с каторги вам обратной дороги не будет. Но с вас, кажется, всё как с гуся вода.

Он будто обвиняет ее — и Анна, пришедшая сюда разить самой, теряется от того, как сей господинчик мигом всё переворачивает с ног на голову.

— Вы ведь уже сообщили своей матери, что живы? — требовательно спрашивает он.

— Вы ведете себя непозволительно, — вспыхивает она, цепляясь за гнев, как за единственное спасение. — Уж не думаете ли вы, что я чем-то обязана этой женщине?

— Этой женщине, — повторяет он презрительно. — Что ж, Аристов воспитал достойную дочь — такую же жестокую.

Слова бьют ее оплеухой. Анна оглядывается на Архарова — ища в нем если не поддержки, то хотя бы сочувствия. Но он смотрит в окно и вмешиваться явно не намерен. И она сдается — в конце концов, нет никакой необходимости слушать оскорбления в свой адрес.