Анна молча возвращается в купе, садится на диван, глядя на то, как Озеров осматривает тело.

— Я был прав, — сообщает он, — жертва — женщина, облаченная в мужской костюм.

— Наум Матвеевич, отчего в человеке рождаются преступные наклонности? — спрашивает она.

— Я, душа моя, только в анатомии разбираюсь, — говорит он, не удивляясь. — Чужие души для меня потемки. Хотя вот на днях читал исследование о психопатиях. Мол, нравственное помешательство — это когда ум-то цел, а совесть будто спит. Иной характер от рождения кривой, как сучок на дереве.

— Выходит, и надежды никакой нет? — отрешенно спрашивает она. — Что ни делай, всё равно у пропасти стоишь, в любую секунду свалишься?

— А еще я читал про Савву Васильевича, — он выпрямляется, снимает перчатки.

— Про кого?

— Про Морозова, который семьдесят лет назад выкупил себя и семью из крепостных за неподъемные семнадцать тысяч целковых. А теперь его потомки — миллионщики.

Анна невольно смеется:

— И что это значит?

— Что воля даже в неволе — воля, — наставительно заключает он. — А жертва умерла примерно между шестью и десятью часами утра.

— Что логично, — соглашается она. — Женщина проснулась и решила умыться. Но неужели она не кричала, получив столь страшные ожоги?

— Отек гортани наступил практически мгновенно, а цианид довершил дело. Полагаю, всё, что несчастная успела, — это вскрикнуть. Шум колес, утро… не знаю, не знаю, тут надо опрашивать других пассажиров.

Анна кивает, снова выходит из купе и возвращается к меланхолично курящему Клочкову:

— А где у нас проводник?

— Под стражей, вестимо. Проводить вас? — он будто радуется, что может быть полезен.

— Будьте так добры.

Вслед за Клочковым она идет по коридору и входит в соседнее купе, где под бдительным взглядом незнакомого жандарма сидит печальный господин в торжественной железнодорожной форме.

Медников уже здесь, допытывается въедливо:

— Поезд прибывает в Петербург в одиннадцать утра. Разве по регламенту вы не обязаны перед прибытием проверить всех пассажиров и предупредить, чтобы не проспали?

— Так-то оно так, — кивает проводник, — но господин из второго купе строго отчитал меня вчера, когда я сунулся к нему с чаем. И я не решился снова его беспокоить.

— Когда вы обнаружили тело?

— Через полчаса после прибытия, когда начал обходить вагоны.

— Неужели не заметили, что вышли не все пассажиры?

Проводник громко вздыхает:

— Да разве за всеми усмотришь! Баронесса из четвертого купе устроила целый переполох, потому что носильщик уронил клетку с ее скворцом.

Анна едва трогает Медникова за рукав, привлекая к себе внимание. Она не хочет его сбивать, однако ей тоже нужно кое-что узнать.

— Да, Анна Владимировна? — спокойно спрашивает он, не проявляя никакого раздражения.

— Когда вы проверяли купе, а именно — умывальник? — уточняет она у проводника.

— Вчера вечером, перед тем как принять новых пассажиров.

— Откручивали вентили на кране?

— Обязательно. Мы должны лично удостовериться, что вода поступает без перебоев.

— Во втором купе всё было в исправности?

— Именно так.

Анна хмурится: вряд ли убийца прокрался в купе ночью, не мог он все провернуть при спящей пассажирке. Это же как крепко дрыхнуть надо, если у тебя над ухом предохранительный клапан ломают.

— Жертва покидала вагон? — наконец сообразила она. Всё-таки сыщицкое мышление ей пока трудно дается. — Да, точно! Я ведь помню, обычно пассажиры выходят на станции в Твери, чтобы поужинать в буфете при вокзале.

— Да, поезд заправляется там углем и водой, состав стоит сорок пять минут. И пассажир из второго купе изволил выйти наружу вместе с остальными.

— Как долго его не было?

— Вернулся одним из последних.

— Спасибо, — тихо благодарит Анна и кивает Медникову, отступая: — Не буду вас больше отвлекать.

Тело уносят из купе, и Феофан с жандармами Клочкова приступают к обыску. Анна в это не суется, ее задача — осторожно отсоединить умывальник, чтобы подготовить его к отправке в мастерскую. На помощь ей выделили несколько человек из обслуживания поезда, и теперь они безостановочно вздыхают из-за порчи имущества.

— Да ведь он всё равно испорчен кислотой, — сердится она.

— Глядишь бы, и оттерли…

Пройдет всего несколько дней — и в это купе войдут другие люди, понимает она. Ужасающее по своей жестокости убийство — всего лишь досадная заминка в отлаженной работе железной дороги.

— Анна Владимировна, взгляните-ка, — зовет Феофан.

На столике лежат билет из Москвы, револьвер, узкий стилет и пузырек с каким-то порошком.

— Могу поспорить, что это яд.

— Это все вещи убитой? — удивляется Анна. — Ни портмоне, ни документов, ни смены белья?

— Ничего. Наша барышня приехала в Петербург убивать.

— Или она защищалась.

— Защищаться с помощью яда? — сомневается Феофан. — В любом случае пусть индюк решает.

— Пусть, — соглашается Анна. — Я возвращаюсь в мастерскую, мне надо провести экспертизу «Гигиеи».

Феофан зачем-то спешит за ней, провожает до пар-экипажа, тащит фотоматон.

— Ну вы же не носильщик, — она пытается забрать у него ящик. — У каждого тут свои обязанности.

— Анна Владимировна, а пойдемте в субботу в театр? — выпаливает Феофан, намертво вцепившись в лямки.

— Зачем? — не понимает она.

— Ну… для удовольствия, — полыхает ушами он.

Театр, подумать только! Это удовольствие для бездельников из высшего света, а не для тех, кто считает каждую копейку и каждую минуту.

— Извините меня, Феофан, но у меня нет ни времени, ни сил, ни желания так бездарно тратить время, — строго отвечает она, потому что это истинная правда.

Стоит ей вернуться в мастерскую, как Петя тут же одолевает расспросами:

— Семён сказал, что вы с новым сыскарем поехали. И как он? Говорят, уж больно молод и кичлив. Жандармы его с первого взгляда индюком прозвали.

— У нас есть керосиновые лампы? — не слушая его, спрашивает она, начиная собирать инструменты.

— На складе должны быть, — припоминает Голубев. — Вам для чего?

— У меня агрегат с налетом цианидов, — объясняет она. — И мне бы как-то обогреть каретный сарай, а то ведь околею.

— Пар-буржуйка-самоходка, — он тут же бросает свою работу, встает на ноги, — наружка в морозные ночи об нее трется. Я немедленно вас всем обеспечу.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— А новый сыскарь-то как? — не унимается Петя. — Откуда Архаров его к нам переманил?

— Из Воронежа.

— Откуда?! — у мальчишки так вытягивается лицо, как будто Медников прибыл прямиком из леса в треухе из сосновых шишек.

В каретном сарае нещадно дует, буржуйка-самоходка жаркая, и Анна как будто на границе между зимой и летом. Света керосиновых ламп не хватает, тряпка на лице мешает, в перчатках работать неудобно. Хорошо хоть не мороз, а так, слякоть.

И всё же она старается аккуратно скрести белый налет со стенок, чтобы отдать потом химикам. Осторожно разбирает «Гигиею», не позволяя себе небрежности. Работу замедляет то, что время от времени приходится выйти на улицу продышаться.

Уже совсем темно, наружные охранники охотно перебрасываются с ней словом-другим, приносят горячего сладкого чая, и Анне приятно, что они принимают ее за свою. Служебные «гробы» снуют-туда сюда, Медников с Феофаном возвращаются совсем поздно. Она наблюдает, как они идут в контору, стоя в тени у забора, и не желает ничего не спрашивать.

Завтра утром, на совещании, крупицы этого преступления начнут складываться в общую картину, и ей надо постараться подробно доложить о том, как же всё случилось.

Жестокость этого убийства подавляет — ведь можно уничтожить человека не так мучительно, не так страшно. Она старается не думать о том, как невыносимо больно было незнакомой женщине, и на фоне ее страданий всё остальное кажется крохотным.