— Ну так, значит, господа Архаров и Зарубин готовы к последствиям, — пожимает она плечами, но на сердце всё равно тревожно, тоскливо.

Напрасно Анна вглядывается в Архарова — на его лице нет никаких переживаний из-за возможного выговора у Зарубина. Зато Бардасов потерян и расстроен, бросает на шефа и коллег виноватые взгляды, и Прохоров то и дело похлопывает его по плечу.

Утром на своем столе Анна нашла справку о том, что «Гигиея» добавлена к остальным вещдокам, и справку о том, что пузырек с цианидом, собранным на умывальнике, отправлен на экспертизу. Анна даже не проверила, вернулись ли на место инструменты, потому что в профессионализме Прохорова не сомневается. Сказал, что приберется в каретном сарае, значит, приберется как полагается. Но, кажется, она всё же немного нахваталась цианида, раз не нашла в себе сил закончить всё самостоятельно, да еще и расчувствовалась в «гробу».

Открывает совещание Медников.

— Вчера утром в купе первого класса поезда Москва — Санкт-Петербург было совершено убийство. Тело обнаружил проводник в одиннадцать тридцать утра, это через полчаса после прибытия на вокзал. Билет куплен на имя Ивана Ивановича Иванова, никаких документов или других личных вещей не обнаружено. При жертве были только револьвер, флакон с порошком и стилет.

— Ого, — присвистывает Прохоров, — наборчик на все случаи жизни. Или, вернее, смерти.

Медников супит светлые брови, выражая явное порицание ерничанью на службе. С коротким стуком в кабинет заходит Озеров.

— Доброе утро, прославленный отдел СТО! — иронично приветствует он собравшихся. — Или самые главные прохвосты нашего времени. Какая версия вам больше по душе?

— И вам не хворать, Наум Матвеевич, — в тон ему отвечает Архаров. — Меня, собственно, устраивает та версия, по которой мы покамест не являемся вашими клиентами. Всё остальное сущие пустяки.

— Как мудро! — торжественно кланяется Озеров.

— Неужели этому Левицкому снова сойдет с рук его писанина? — угрюмо спрашивает Петя.

— А вы, Пётр Алексеевич, с Клерком как продвигаетесь? — ласково отвечает вопросом на вопрос Архаров, и мальчишка бормочет, что только-только принял дело.

Медников откашливается, привлекая к себе внимание.

— Убийство в купе, — напоминает он.

— Да-да, очень любопытный случай, — Озеров достает из объемного саквояжа папку с документами. — Итак, лицо обезображено, что затрудняет опознание. Хочется отметить, что есть и более гуманные способы сделать это, но наша жертва умерла мучительной смертью, больше похожей на казнь. Анна Владимировна, объясните собравшимся, как все произошло.

— По моим предположениям, убийца вошел в купе во время длительной остановки в Твери, — вступает Анна. — Поезд находился на станции сорок пять минут. Чтобы уложиться в этот отрезок времени, убийца должен был хорошо понимать, как и что делать. Он модифицировал спиртовую горелку для мгновенного вскипания воды. Затем сорвал и заклинил предохранительный клапан, создав в бойлере смертельное давление. Повернул на сто восемьдесят градусов и намертво закрепил носик крана вверх. А цианид… — тут Анна делает паузу, поскольку не совсем уверена, а гадать ей не нравится. — Я думаю, что убийца насыпал отраву не в бак, а прямо в носик крана или в отверстие стока. Первый же выброс пара и кипятка смыл и растворил яд, ударив им жертве в лицо. Итого, я вчера специально проверила, у меня бы ушло на всё это ровно двадцать восемь минут.

— Мы считаем, что быстрее двадцати восьми минут никто бы не справился? — уточняет Архаров.

— Считаем, — кивает Анна. — Кроме того, у убийцы в руках должна была быть сумка с инструментами. Портфеля или дамского ридикюля хватило бы.

Медников слушает очень внимательно, разве что ушами не прядает.

— Я предоставлю вам подробный отчет через час-другой, — обещает она.

— Что ж вы его вчера не подготовили? — брюзжит Медников.

Прохоров поворачивается к ней всем телом, весело ухмыляясь. Ему явно интересно, укажет ли Анна на то, что накануне уехала из конторы за полночь, засыпая на ходу. Она едва удерживается, чтобы не скорчить ему рожицу.

— К своему отчету я приложу протокол о механической экспертизе, — спокойно отвечает Анна Медникову. — Таким образом вы сможете оценить объем работ.

Петя хлопает глазами: никаких протоколов у них в отделе прежде не водилось. А вот Владимир Аристов всевозможные инструкции очень уважал.

Тень отца как будто становится больше, нависает и беспокоит. И отчего только она никак не уймется?

— Юрий Анатольевич, вы уже телеграфировали нашим коллегам в Москву? Отправили запрос на тамошний вокзал? — спрашивает Архаров. — Надо выяснить, кто, как и когда покупал билет.

— Так точно, Александр Дмитриевич. Но для верности я бы еще снарядил туда кого-нибудь из наших жандармов.

— И обязательно надо узнать, где убийца раздобыл инструмент, — добавляет Анна. — Система «Гигиея» разработана специально для железных дорог, такие умывальники не ставят дома. Мало ли что скучающим пассажирам в голову придет, поэтому конструкция защищена от специальной или намеренной порчи. У «Гигиеи» уникальные гайки с секретным штифтом и левосторонняя резьба на критических узлах. Это значит, что убийце нужны были специфические ключи и навыки.

— А как же вы разобрали систему? — спрашивает Архаров.

— Долго, — вздыхает она. — Без нужных ключей, с полным набором универсальных инструментов у меня на это ушло больше трех часов. Я не знаю наверняка, но логично поднять все записи в депо или вагонных мастерских. Вдруг комплекты для работы с «Гигиеями» выдаются под роспись.

— У-у, милочка, это вы замахнулись. Железная дорога будет нам год голову морочить, — скучнеет Прохоров.

Шеф задумчиво кивает. Глядит на Озерова:

— А что известно о жертве?

— Женщина, предположительно от двадцати пяти до тридцати. Не девица, не рожавшая, — Наум Матвеевич кладет документы ему на стол, докладывает, не подглядывая в них. — Детство, судя по рахитичным изменениям костей голеней и испорченной эмали на постоянных зубах, — голодное, в нищете. Однако последние годы, как минимум пять-семь, жила в достатке: кости крепкие, тело упитано, но не дрябло — мускулатура, особенно в плечах и предплечьях, развита отменно. А самое важное вот что: на правой руке кожа между большим пальцем и указательным загрубела намертво, набита от рукояти револьвера. На указательном пальце тоже мозоль — натерта от спускового крючка. Это от частой стрельбы. А сверху, на втором суставе, палец будто перетянут был бечевкой или ремнем. Это уже след иного обхвата. От узкой стальной рукояти — стилетной, что ли, или фехтовальной…

— А порошок во флаконе, который был при ней, вы успели исследовать?

— Мышьяк.

Архаров смотрит прямо на Прохорова, и его взгляд тяжелеет, мрачнеет:

— Чуете, Григорий Сергеевич, чем дело пахнет?

— Керосином, — бурчит старый сыщик. — Заберут у нас генштабисты этот труп, как пить дать заберут.

— Как это? — охает Медников. На него никто не обращает внимания.

— Москва начнет тянуть, — предсказывает Прохоров, — очень они там не любят, когда им из столицы приказы шлют. Опознать тело мы не сумеем, концов не найдем. Выполнено специалистами. Так, может, и хорошо, если штабисты появятся? Хоть на отделе этот груз не повиснет.

Архаров думает, прикрыв глаза. В кабинете повисает оглушительная тишина. Петя начинает дергать носом, а потом оглушительно чихает, отчего шеф вздрагивает и принимает решение.

— Да ну их всех, Григорий Сергеевич, — тянет он весело, — штабисты то ли вмешаются, а то ли нет. Москва то ли пошевелится, а то ли нет…

— И то верно, — подхватывает Прохоров. Невидимые узы между двумя сыщиками натягиваются и превращаются в крепкие веревки. — Что ж нам, лапки сложить?

— Юрий Анатольевич, вы продолжаете вести расследование в Петербурге, — велит Архаров, — не стесняйтесь обращаться за помощью к Григорию Сергеевичу. Анна Владимировна, как вы смотрите на то, чтобы нам с вами прокатиться до Москвы?