После холодности своего отца и бурного темперамента Раевского, Анна приходила в «Серебряную старину», чтобы отдохнуть от всего. Ей нравились спокойная тишина лавки и то, что Саша Басков не пытался стать ей ни другом, ни возлюбленным. Они как будто превратились в добрых соседей, которым хорошо молчать друг с другом.

Вот почему Анна охотно взялась учить Сашу азам механики.

— Обратите внимание на анкерный спуск, — ее пальцы, ловкие и уверенные, касались крошечных деталей карманных часов. — Если он изношен, часы будут спешить или отставать. Слушайте… Слышите этот легкий, дребезжащий звук?

Саша послушно склонялся над ее плечом, стараясь уловить едва слышный изъян. Он оказался прилежным и любознательным учеником, которого природа наградила цепким, практическим умом, способным к точным расчетам, столь полезным торговцу. Анне льстили его успехи и она, сама того не замечая, наведывалась в лавку всё чаще.

В один особенно дождливый и тоскливый вечер Анна разоткровенничалась больше обычного. Она рассказала о своем детстве, о бесконечных шестеренках вместо кукол, о требовательном отце, который видел в дочери не ребенка, а будущую преемницу.

— Он меня смастерил, — прошептала Анна, глядя на свое отражение в залитом дождем окне. — Как один из своих автоматонов.

Саша так низко склонился над коллекционным пистолетом, который чистил, что его лица не было видно за отросшими волосами. Казалось, он вовсе не слушает, продолжая мягкими круговыми движениями втирать масло в металл.

— Вы поэтому с Раевским? — после долгого молчания спросил он. — Действительно верите, что механизмы — зло? Никогда не думали о том, сколько жизней они спасают? Люди больше не спускаются в шахты, чтобы умереть в тридцать лет от черной пыли в легких. За них это делают паровые экскаваторы и бурильные автоматоны. Женщины не травмируются из-за прядильных станков, потому что автоматические челноки безопаснее. Девушкам из бедных семей не обязательно идти в поденщицы и гнуть спину на поле — они могут стать телеграфистками или машинистками.

Анна, не ожидавшая такой отповеди в обмен на свою искренность, опешила.

— Вы просто повторяете тезисы из газет, — резко ответила она и встала.

Саша вскинул голову и посмотрел на нее, явно не желая продолжать этот спор. Отчего-то он казался расстроенным.

До того дня, когда Анна увидит Сашеньку Баскова в синем полицейском мундире, оставался еще месяц.

Анна мысленно пытается совместить два эти образа — Баскова и Архарова — во что-то единое, но у нее не выходит. У них как будто даже черты лица разные, хотя такого и не может быть. Где же он научился так притворяться?

Она отворачивается от дряхлого кассового аппарата, обходит Голубева и снимает с крюка на стене грубый брезентовый фартук. Основательно обвязывает его вокруг талии, ритуально немного, будто облачается в доспехи.

Помощник главного механика Петя вытягивает шею, разглядывая происходящее. Голубев хмурится, когда Анна приносит из угла коробку для мусора и начинает разгребать хлам на верстаке: мотки засаленной медной проволоки, ржавые винтики, обрывки замызганных чертежей.

— Кажется, — хмуро напоминает Голубев, — я велел вам заняться «Надеждой».

— Велели. Но это не рабочее место, а свалка.

Петя тихонько ойкает, а Голубев не спешит отчитывать ее. Наблюдает молча, покачиваясь с носков на пятки и засунув большие пальцы рук в карманы. Она бросает косой взгляд на остальную часть мастерской, сияющую чистотой, и мимолетно удивляется — не лень же было так стараться, засоряя верстак. Ведь очевидно, что ни один уважающий себя механик не станет работать с тонкими деталями среди пыли и масляных разводов.

Анна точно знает, что всё это специально для нее, но не понимает, как ей себя вести. Надо ли обвинить Голубева с Петей в злонамеренности? Но она не уверена, что выдержит открытого столкновения с другими людьми, ей хочется тишины и чтобы никто не обращал на нее внимания. Это утро такое трудное, столько взглядов, столько новых лиц, сколько она не видела много лет.

И Анна молчит, старательно расчищает свое рабочее место, не поднимая головы. Погрузившись в монотонный привычный труд, она не замечает, когда Голубев отходит от нее. Осматривает кассовый аппарат, вникая в логику конструкции и основные узлы крепления. С такими примитивными устройствами она прежде не сталкивалась, группа Раевского вскрывала банковские хранилища, а не возилась с кассовыми аппаратами в лавках, как обычные мелкие уголовники.

Анна разбирает «Надежду», бережно, винтик за винтиком. Удаляет с деталей многолетнюю грязь, сортирует их на исправные, сломанные и безнадежные. Чудится ритмичный стук главного распределительного клапана за стеной. Кажется, что она все еще на станции «Крайняя Северная», где снова и снова без особой необходимости перепроверяет оборудование, чтобы спасти свой рассудок.

Она то и дело забывает, что не одна в мастерской, вздрагивает от скрипа стула или слишком громкого вздоха, от металлического лязга инструментов или негромких коротких разговоров. Наконец, равнодушно пишет акт осмотра: «Кассовый аппарат "Надежда", заводской № 6743. Вывод: ремонту не подлежит. Причины: коррозия основного вала, разрушение главной шестерни, множественные механические повреждения корпуса. Мл. механик Аристова.»

Ее не просили починить эту рухлядь, собрать обратно или сделать что-нибудь еще. Нужно было только провести диагностику — выполнено.

Анна выпрямляется, расслабляя плечи. Неохотно бросает прощальный взгляд на разложенные детали. С каким удовольствием она собрала бы «Надежду» обратно вместо того, чтобы снова разговаривать с Голубевым.

К тому же никто не сообщил ей его имени-отчества, как же прикажете обращаться к начальству?

— Виктор Степанович! — раздается громкое, и Анна невольно съеживается от простецкого дружелюбия этого человека, который утром так бесцеремонно подошел к ней на улице.

Старший сыщик отделения СТО Григорий Сергеевич Прохоров по-свойски вваливается в мастерскую с кульком пряников в одной руке и исходящим паром чайником в другой.

— Виктор Степанович, давай заварку, — командует он.

— Здесь нельзя, — скрипит Голубев. — С ума сошел?

— Всегда пили, — озадачивается Прохоров, — принимали и покрепче чая. Анна Владимировна, голубушка, достаньте-ка кружки вон из того шкафа, где написано «хозяйственный инвентарь». Петя, ну что вы сидите — уберите чертежи со стола.

— Крошки! — одновременно с Голубевым говорит опешившая Анна, когда этот бестолковый человек роняет пряничный кулек возле разложенной… швейной машинки?

Почему она в этой мастерской? Можно ли совершить преступление с ее помощью? Как?

Сыщик возводит глаза к одной из стен, и Анна с ужасом видит, к кому он обращает свою молчаливую и шутливую жалобу: в углу, где обычно ставят иконы, красуется парадный портрет Владимира Петровича Аристова, действительного статского советника, ведущего инженера-механика империи и поставщика двора его величества.

Ее отца.

Механики всех уровней обожали вешать его изображения в своих мастерских, потому что не было в стране специалиста известнее. И кто бы ни повесил это — юный Петя или опытный Голубев — удар оказывается внезапным и сильным.

Руки и ноги немеют, становятся ватными, бесчувственными. Несколько долгих секунд Анна боится, что ее прямо здесь разобьет паралич, но громкое восклицание приводит ее в чувство:

— Ба! Да вы ведь однофамильцы, — Петя переводит взгляд с Анны на портрет. — Будь я тоже Аристовым, то всем бы заливал, что сын.

В густо-тягучей паузе слышно, как в коридоре кто-то уныло тянет: «Семенов, Семенов, иди ты к черту, Семенов». Там, за дверями бурлит жизнь. В тишине мастерской Анна не знает, куда себя деть.

— Балабол ты, — фыркает Прохоров, разбивая неловкость. — И сахар давай, не жмись.

— Детки, — вдруг с отвращением кривится Голубев и, кажется, едва удерживается от плевка под ноги Анны. — Вкладываешь в них всю душу, а они, видите ли, с упоением ломают себе жизни.