Рядом ворчат:

— Опять папаше вашему неймется…

— Поди, или проголодался, или по дому затосковал…

— Да мы ведь только сели, Лизонька!

Протяжно и оглушительно гудит паровоз. Соседки шуршат свертками, разносится запах корицы, барышни шушукаются, и долетают только отдельные слова:

— Шелк-то шикарный, а плечи поехали, криворучка шила… А приказчик с Сенной Варьке глазки строит… А она в телеграфистки…

Анну словно окутывают нехитрые чаяния юности — ведь не все ломают себе жизнь из-за распущенных красавчиков. Остаются хорошими и любимыми дочерьми, чтобы потом стать хорошими и любимыми женами. Не связываются с бандами, не сбегают с офицерами…

Как бы сложилась ее судьба, если бы не встреча с Иваном? Превратилась бы она в свою мать, не ведавшую счастья, или в своего отца, увлеченного лишь механизмами? Был ли для Ани Аристовой другой путь?

Она почти засыпает, когда ее будит близкое:

— Сударыня, хотите моченых яблок?

— Маша, Маша, я тоже хочу яблок! — доносится горестное из соседнего купе.

— Вы поужинайте пока всей семьей, — предлагает Анна и выходит в тамбур. Несколько минут стоит, прислонившись лбом к холодному стеклу, стряхивает с себя дремоту. За окном — снег, снег, а по дороге с каторги было черным-черно.

Потом она медленно собирается, оглядывается по сторонам. У дальнего купе проводник объясняет толстому господину, где найти уборную. Горничная выскальзывает из другого купе, торжественно несет на вытянутых руках дорожный несессер. Это совсем молоденькая и до смерти перепуганная девчонка, одна из тех самых людей-невидимок, на которых никто и никогда не обращает внимания.

— Сударыня, — робко обращается она к Анне, — а вы умеете ходить между вагонами? Мне надо барыне отнести ее вещи, а я страх как боюсь упасть под колеса. Меня же, поди, расплющит, да?

— Первый раз в поезде? — понимающе улыбается Анна и осознает, что и сама никогда не ходила между вагонами. А еще то, что у убийцы было куда больше выходов и входов, чем она думала раньше.

— Я третьим классом ездила! — задирает нос девчонка. — Два раза!

— Давайте вместе, авось не так страшно будет.

— А если расплющит? Как ту несчастную Анну?

— Кого? — вздрагивает она от неожиданности.

— Мне барыня читала, мы так плакали, так плакали, аж глаза у обеих опухли. Там, стало быть, она прям под поезд, из-за любви. Страх!

— Каренина, что ли? — морщится Анна. Этот роман она ненавидит до глубины души. — И охота такой дрянью сердце расстраивать.

Она тянет на себя тяжелую дверь, в лицо бьет холодным колючим ветром и угольным дымом. Под ногами вместо надежного пола — хлипкая решетка, и горничная громко ахает, бормочет под нос молитву. Поручни ледяные, Анна не догадалась надеть варежки, поэтому цепляется за них голыми ладонями. Горничная хватает ее за руку, намертво, несессер упирается в бок, шаг-другой — и вот уже тепло и покой вагона первого класса.

— Ну конечно, — цедит Анна, отдуваясь. Легче легкого!

Здешний проводник спешит мимо с грелкой, на двух перепуганных барышень в скромной одежде не обращает никакого внимания. Горничная торопливо и благодарно пожимает ей локоть и отправляется искать купе своей барыни.

Согревая замерзшие ладони, Анна дует на них, и ей мерещится запах горелой бумаги. «Каренину» ей вручила почитать Софья, заверяя, что сей роман о порочной страсти любую барышню взбудоражит. А отец книгу в камин швырнул. «Если уж решилась жертвовать всеми ради себя, то хотя бы пусть потрудилась стать счастливой!» — сказал он гневно.

Влюбленная Анна тогда поразилась тому, что даже в чувствах отец искал логику…

— Анна Владимировна, вы чего тут?

— Учусь ходить между вагонами, — отвечает она отрешенно. — Кто угодно мог войти в купе нашей жертвы, хоть из второго класса, хоть из третьего. Перебирать пассажиров — что песок просеивать.

— Вам бы отдохнуть.

Она поднимает на него взгляд: черный сюртук, лицо в газовом свете рожка отдает желтизной.

— Вы к проводнику? Он в пятое купе зашел, — говорит Анна. Туда же нырнула и горничная с несессером. Капризная едет барыня, любительница поплакать над глупыми трагедиями.

— Как вы устроились?

— Превосходно. Со мной почтенное семейство, проводник услужливый.

— Еще бы ему не быть услужливым, — усмехается Архаров. — Поди, вся железная дорога взбаламучена вчерашним убийством, а запросов из нашего отдела поступило предостаточно, чтобы верхушка была настороже. Так что кто мы и по какому делу в Москву, догадаться несложно.

— Ну надо же, как быстро в ваших ведомствах новости распространяются, — слабо удивляется она. — Надо думать, над вами весь столичный сыск насмешничал, когда вы меня на службу взяли.

Он беззвучно, но, кажется, искренне смеется:

— Анна Владимировна, коли бы я насмешек боялся, так и вовсе бы в полицию не пошел.

Из купе возвращается давешняя девчонка горничная, и Анна прощается:

— Спокойной ночи, Александр Дмитриевич. Нам пора обратно.

И предусмотрительно надевает варежки.

Утро в Москве ленивое, снежное, пушистое. Анна жмурится на ярком солнце: здесь зима уже вовсю разгулялась, а в Петербурге всё еще сыро, ветрено.

Зимы она нынче не очень любит, но эта кажется ей вполне сносной.

Их встречают: солидный румяный господин в жизнерадостной лисьей шубе и жандарм помоложе в длинной офицерской шинели с бобровым воротником.

— Алекса-андр Дмитриевич! — тянет господин, радушно разводя руки, будто собираясь обнять Архарова. — Какие люди!

— Иван Фомич, — шеф коротко и довольно официально кланяется. — Позвольте представить: мой механик, Анна Владимировна Аристова.

Господин окидывает ее беглым взглядом, не выражающим особого интереса. Столичные сплетни сюда еще не долетели?

— Когда мы виделись с вами в прошлый раз, вы были чином пониже, — рокочет он, улыбаясь Архарову так приторно, что подозрительно. — А теперь нам распоряжения за вашей подписью прилетают, отрадно, отрадно. Что же, мои люди к вашим услугам — мы, конечно, не прославленный СТО, но тоже кое-что умеем.

— Нисколько не сомневаюсь, — вежливо отвечает Архаров, но в его интонациях явственно проступает властность. Иван Фомич делает вид, что не замечает ее, торжественно восклицает:

— Но первым делом — завтрак! Обсудим всё за самоваром.

На секунду кажется, что Архаров откажется. Анна бы не удивилась, уж больно Иван Фомич мягко стелет, даже ей хочется от него отвязаться. Но нет, соглашается.

В небольшом уютном трактире угощают блинами и молочной кашей с тыквой. Анна с безымянным жандармским офицером, не сговариваясь, усаживаются за край стола, не желая мозолить начальству глаза.

— Ротмистр Соболев, — представляется жандарм, — Лука Платонович. Уж не взыщите, у нас тут всё по старинке, механиков в штате не держим-с. Тем более барышень.

Он примерно ее лет, однако провинциальная патриархальность так и плещется, так и норовит ее забрызгать. Анна неопределенно ведет плечом, прислушиваясь в лисьему господину:

— Признаться, из телефонограммы я мало что понял… Какая-то кислота, какая-то женщина в мужском костюме, экая диковинка! Уж не политическое ли дельце, раз вы лично так срочно к нам примчались?

— Может, и политическое, — легко соглашается Архаров. — Так вы выяснили, кто покупал билетик-то?

— Помилуйте, Александр Дмитриевич, когда бы мы успели! — искренне изумляется Иван Фомич. — Запросик только вчера поступил, пока запротоколировали, пока канцелярию завели…

— Само собой. Что же, мы сами в железнодорожное управление наведаемся.

— Ножками?! — еще пуще поражается лисий господин. — Да к лицу ли вам подобные хлопоты! Вы напишите официальную бумажку, вот и всё. Неужто вы, Александр Дмитриевич, всё сыскарем себя мните? Никак к должности не привыкнете?

Вместо ответа Архаров тянется за новой порцией блинов, всем своим видом демонстрируя скуку.