— Зачем же ты тут?

— Дела, Анечка, заботы…

Она небрежно поправила замысловатую прическу, с прищуром разглядывая Раевского через стекло. Потом вдруг заметила устало:

— Вот увидишь, он плохо кончит.

— И охота тебе каркать, — вздрогнула Анна. Она бы ни за что не призналась, что всё чаще задумывалась: какова же конечная цель их деятельности? Заставить инженеров сбавить обороты? Промышленников — реже использовать автоматоны? Сменить правительственный курс? Раевский говорил, что даже одна сломанная железяка — уже победа, но всё выглядело таким незначительным.

— Наш клиент сегодня повесился, — буднично, безо всякого выражения сообщила Софья.

Анна, онемев от ужаса, впилась в перила побелевшими пальцами.

Их целью был фабрикант, получивший от правительства деньги на массовое производство нового механического уборщика. На самом деле внутри бронзового корпуса находился небольшой человечек, исправно подметающий улицы. Это надувательство выяснила Анна, которая присутствовала в составе патентной комиссии, представляя отца. Она не стала указывать на мошенничество прилюдно, но не замедлила сообщить обо всем группе. Сложно было представить, что потешное мошенничество с автоматоном-уборщиком обернется настоящей трагедией.

Они шантажировали клиента уже третий месяц — сначала вытрясли все личные средства, потом фабричные, потом правительственные. И накануне Раевский торжественно объявил, что всё, ничего больше за душой бедолаги не осталось, хорошо бы это отметить, прежде чем браться за новое дело.

И вот он — итог. Урок не поучительный, но смертельный.

— Ты ему сказала? — оглушенно спросила Анна, кивая на Раевского. Тот смеялся, запрокинув голову, а вокруг него восторженно галдели прихлебатели и подпевалы.

Софья помедлила с ответом, будто сомневаясь, а потом отмахнулась:

— Ты думаешь совершенно не о том… Главное, что я сказала Ольге, она приберется. Знаешь, вдруг осталась предсмертная записка или что-то такое…

Анна обессиленно прижалась лбом к ее плечу, сглатывая слезы. А Софья, не терпевшая сантиментов, вдруг крепко обняла ее в ответ и прошептала невнятное: «Ох и дурочка ты, Аня, хоть и гений».

Та «дурочка» снова возвращается к Анне, когда она смотрит на громоздкий деревянный ящик, который ставит перед ней Петя.

— Что это?

— Фотоматон, — он вроде как удивляется вопросу. — Механики делают картинки с мест преступлений, вы не знаете?

Разумеется, не знает. Хуже того, впервые слышит о фотоматонах и понятия не имеет, как ими пользоваться. Спина покрывается холодным потом, как будто отец вот-вот выйдет из рамы портрета, чтобы отчитать ее за нерадивость. Анна растерянно принимает ящик — тяжелый, — вешает себе на плечо.

Прохоров, уже в грязно-сером потрепанном макинтоше, заглядывает в мастерскую.

— Анна Владимировна! — нетерпеливо и даже раздраженно торопит он. Она рефлекторно спешит на этот оклик, чуть перекашиваясь на правый бок из-за веса фотоматона. Узкими служебными коридорами они выходят в небольшой дворик, где сгрудились облезлые патрульные экипажи. На улице пасмурно, ветрено, дождь моросит ледяным туманом.

— Вам ведь уже доводилось кататься в гробах, правда? — ерничает Прохоров, и Анна снова дергается: почему он без устали напоминает о ее арестантском прошлом? Она не питает иллюзий и не ждет хотя бы рядовой вежливости, но постоянные уколы ранят глубоко и сильно.

Он распахивает облезлую дверь в некий гибрид омнибуса и старинной тюремной кареты. Угловатый приземистый короб на колесах и формой, и цветом (темно-красный, но из-за старости кажется ржавым) напоминает гроб, вот откуда такое название. В сравнении с удобными частными паровиками-экипажами это сооружение кажется их уродливым братом-сифилитиком, рожденным в недрах министерской бюрократии.

Да, именно в такой забранной решетками коробке одной глухой ночью ее привезли сюда для допросов. В последнем деле группы Раевского Анна не участвовала, и ее подняли прямо из постели, под негодующую ругань не верящего ни в какие обвинения отца. Он так долго отрицал, что его дочь может оказаться обычной преступницей, что едва не охрип, заступаясь за нее в высоких кабинетах. Тем сильнее оказалось разочарование.

Требуется настоящее усилие, чтобы заставить себя добровольно забраться внутрь. Ящик фотоматона больно бьет по ногам, когда Анна опирается на покосившуюся металлическую подножку. Внутри знакомо — казенно и неуютно, видимо, все гробы, как и все полицейские, одинаковы.

Впереди, за гнутыми прутьями, — очередной жандарм.

— Куда едем, Григорий Сергеевич? — оборачивается он, окатив Анну недоуменным взглядом.

— На Вязкую, к федорищенскому доходному дому.

— Тю! — жандарм дергает рычаги, отчего гроб содрогается и начинает пыхтеть. Анну мотает вперед, отбрасывает назад, она беспомощно пытается удержать ящик рядом с собой и ухватиться хоть за что-то. Изо всех щелей невыносимо дует, ладно хоть дождь не идет.

— Убили кого? — спрашивает жандарм, когда они тряско и громко трогаются с места.

— Смешнее! — кричит Прохоров в ответ. — Ограбили!

— Что там можно вынести, кроме грязи и тараканов?

— Вот и всем интересно.

Анна наконец находит относительно надежное положение и чувствует каждую рытвину всем телом. А вот Прохоров с какой-то невозможной привычностью откидывается на жесткую спинку, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и прикрывает глаза, будто и вправду в этом тряском аду можно вздремнуть.

Передышка радует, хотя неизбежность и скручивает желудок спазмами. Как признаться, что ты чего-то не знаешь и не умеешь?

Гроб останавливается так резко, что Анну едва не сбрасывает с сиденья, фотоматон скользит, ремень натягивается и дергает плечо. Кажется, в синяках недостатка не будет, но сейчас ей не до того.

Она неохотно идет за полицейскими к дешевому доходному дому на Вязкой, поднимается по узкой лестнице и оказывается в крохотной квартирке, из окна которой можно легко шагнуть на крышу. Квартирка совсем крохотная, скудно меблированная и пахнет бедностью на грани нищеты.

Похожий на ощипанного воробья студент представляется Егором Быковым. Он потерянно сидит на табурете, свесив стриженую голову. Вокруг царит идеальный порядок. Анна оглядывает полки с книгами, чертежи на обшарпанном столе и понимает, что попала в гости к коллеге-механику.

— Ну-с, сударь, — Прохоров по-свойски устраивается на узкой кровати, потому что сидеть в комнате больше негде, — дежурный сообщил, что вы телефонировали прямо в отдел СТО. Газетки почитываем на досуге, а?

— Почитываем, — угрюмо соглашается студент Быков.

— Это про нас большую статью давеча накалякали, — переводит жандарм, обдавая горячим дыханием ухо Анны. Она бы и рада отодвинуться, да некуда, стоит приговоренно и надеется, что про нее все забудут.

— Думаете, раз сейф — так лучшие механики к вам сразу и примчатся? — бурчит Прохоров.

— Да при чем тут сейф, — вспыхивает пострадавший, — дело вовсе не в сейфе!

— Где он, кстати?

Студент кивает на закуток, отгороженный порванной ширмой.

— Анна Владимировна, ваш выход, — командует Прохоров, и она неохотно заглядывает за ширму: крохотная кухонька, а сейф не вмонтирован в стену, как полагается, а стоит прямо под неказистым столом, будто коробка с растопкой.

Безобразие, конечно.

— Что там? — Прохоров явно не собирается лишний раз вставать с места.

Она опускается на колени, чтобы разглядеть получше.

— Это сейф Рыбакова, — отвечает облегченно, уж в этом она точно разбирается. — Модель старая, но в отличном состоянии. Редкая вещица.

— Отчего же редкая?

— Обычные люди опасаются такими пользоваться. После того как вы откроете дверцу, есть ровно две секунды, чтобы нажать кнопку, которая у каждой модели расположена в своем потайном месте. Иначе срабатывает механизм химического уничтожения. В полости между стенками находится порошковая смесь, она воспламеняется, создавая кратковременную, но чрезвычайно высокую температуру. Бумага, ткани, даже некоторые металлы — все превращается в пепел. Драгоценности, конечно, уцелеют, но могут оплавиться.