Глава 1

— Да вы только посмотрите! Они все свежие! — говорю я женщине, стоящей по ту сторону прилавка.

Но она словно меня не слышит. Её руки, красные и покрытые цыпками, тянутся к помидорам. Она начинает мять их, да так, что сок брызжет в разные стороны. Капли летят на её грязную куртку, на прилавок, на мои руки.

— Послушайте, вы брать будете? — рычу я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Если нет, то идите мужа мните.

— Я покупатель! А покупатель всегда прав! — отвечает она с вызовом, поднимая на меня мутные глаза.

Смотрю на неё и не могу понять: то ли она пьяная, то ли просто жизнь её так потрепала. Волосы густые и нечёсаные, торчат в разные стороны, словно она только что встала с постели. Лицо запитое, с серым оттенком, курточка вся в грязных потёках, обута в галоши, а коричневые колготки ровными складками лежат на ногах. И стоит, смотрит на меня так, словно это я ей должна, а не она мне.

— Ладно, возьму вот эти три, — она подаёт мне три мятых помидора, которые только что чуть не раздавила в кашу.

Я молча кладу их в пакет и ставлю на весы. Стрелка дёргается и замирает.

— С вас двести пятьдесят рублей, — говорю я ей, стараясь сохранить остатки вежливости.

— Что? Откуда у вас такие цены! — возмущается она, всплёскивая руками.

— Берете или нет? — спрашиваю я, уже не пытаясь скрыть усталость.

— Ладно. Давайте.

Она подаёт мне замусоленные стольники и ждёт сдачу. Я рассчитываю её, стараясь не касаться лишний раз этих липких купюр, и сажусь под навес обратно. Мало того что сегодня ветер холодный, так ещё и дождь моросит с самого утра. Мелкий, противный, он проникает под куртку, за воротник, в рукава. Я кутаюсь в свою тонкую курточку, но это мало помогает.

А мне Марат, начальник этой точки, утром ультиматум поставил. Либо я продаю сегодня товар на три тысячи, либо он меня увольняет. А мне ну никак увольняться нельзя, у меня долг с прошлого месяца за комнату в коммуналке. Юра, хозяин комнаты, уже два раза приходил, напоминал. В последний раз смотрел на меня так, что я поняла: ещё немного, и он выставит меня на улицу вместе с моими вещами.

До обеда народу не было совсем. Только эта женщина с помидорами, да ещё пара человек заходили, но ничего не купили. Замёрзнув окончательно, вскипятила чайник и заварила себе дошик. Какая-никакая, а еда. Пар от лапши поднимается в воздух, и я на минуту чувствую себя почти счастливой. Пальцы, сжатые вокруг горячей кружки, начинают отогреваться.

Эх, Таня, Таня. И что тебе в медицинском не училось? Вспоминаю тот день, когда всё пошло наперекосяк. Я тогда училась на втором курсе, и всё шло хорошо. Но я ж принципиальная — не стала платить декану за реферат. Думала, что смогу сама, что знания важнее денег. Он мне зачёт не поставил, а потом и вовсе стал унижать и валить каждую пару. Придирался к мелочам, высмеивал перед всей группой, занижал оценки. С психу написала заявление и ушла с колледжа. Вот только когда псих прошёл, я поняла, что поступила глупо, но обратно было идти страшно. Стыдно. К маме в деревню ехать не хотелось тем более. Да и что я ей скажу? Что бросила учёбу из-за гордости? Она бы не поняла. Так и ходила уже полгода, с одной работы на другую ища, где можно заработать. Официанткой пробовала, но не выдержала — слишком много грубости. В магазине работала — обсчитали. Курьером была — заблудилась в незнакомом районе. Я и подумать не могла, что это так сложно. Ведь каждому начальнику угодить нужно, улыбнуться вовремя. А у меня это не очень получалось. Хотя все говорили, что нужно бороться за счастье под солнцем. Но видно это не моё.

Лапша закончилась, а с ней и короткая передышка. Я выбросила стаканчик в мусорку и снова села под навес, глядя на серое небо.

— Ну что, красавица? Как прошёл рабочий день? — раздался голос Марата, и я вздрогнула.

Он заходил в палатку, стряхивая с куртки капли дождя. Высокий, полный, с вечно недовольным лицом. Он смотрел на меня, как на досадную помеху.

— Восемьсот пятьдесят рублей, — говорю я уныло, даже не пытаясь приукрасить.

— Ты с ума сошла? — его лицо краснеет, и он делает шаг ко мне.

— Нет. Марат, правда, народу нет. Дождь весь день льёт, им не до фруктов.

— Наоборот, в такую погоду только фрукты кушать и надо! Я тебе говорил, предлагай! Говорил? — он тычет в меня пальцем, и я инстинктивно отступаю.

— Говорил. Я предлагаю, — тихо отвечаю я, чувствуя, как горло сжимается от обиды.

— Ни черта ты не предлагаешь! Ты просидела тут весь день жопу прогрела, а я теперь как? — он разводит руками, словно показывая мне весь масштаб катастрофы.

— Да я и так их чуть ли не за уши сюда тяну, — пытаюсь я оправдаться, хотя понимаю, что это бесполезно.

— Нет, Таня. Мы договаривались. От тебя никакой прибыли, убытки одни. Всё. Иди, — он машет рукой в сторону выхода, словно выгоняет назойливую муху.

— Марат, милый, ну куда же я пойду? — голос у меня дрожит. — Мне за комнату уже платить нечем. Мне есть нечего.

— А я тут при чём? На паперть иди, милостыню проси, — он отворачивается, делая вид, что разбирает ящики.

— Ну, какую милостыню, не инвалид же я, — я пытаюсь улыбнуться, пошутить, но шутка выходит жалкой.

— Всё, Таня, иди! И не приходи сюда больше! — он резко оборачивается и выталкивает меня из палатки.

— Ну и чёрт с тобой! Звать будешь, не приду! — кричу я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Я беру свою сумку, отдаю ему передник и выхожу из палатки. Дождь усилился, холодные капли бьют по лицу. Останавливаюсь около помидоров, осматриваюсь. Внутри всё кипит от несправедливости. С силой переворачиваю ящик. Помидоры с шумом летят на землю, в самую грязную лужу. Красные бока мгновенно покрываются брызгами грязи.

— Ах ты, гадина! — кричит Марат и бежит за мной.

Я рву с места, не разбирая дороги. Он бежит следом и кричит мне угрозы. Перебегаю дорогу, чуть не попадая под машину. Проскакиваю в сквер и теряюсь в больших домах. Останавливаюсь отдышаться в тёмном переулке. Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди. Поправляю взъерошенные волосы, застёгиваю куртку и выхожу из переулка.

Из-за дождя здесь кругом лужи. Мимо меня проезжает большой джип и окатывает водой с головы до ног.

— Да ладно! — кричу я, но машина уже уехала.

— Вот же гадство!

Сырая, я иду по улицам города и думаю, что делать дальше. Вода стекает по спине, затекает в ботинки, но я почти не чувствую холода. Внутри пустота. Когда начинают сгущаться сумерки, я добираюсь до дома. Захожу в обшарпанный подъезд. На стенах облупившаяся краска, лампочка мигает, грозя вот-вот погаснуть.

В коридоре шумно. Дети бегают, играя в мяч. Женщины развешивают выстиранное бельё. У бабы Нюры на всю громкость орёт телевизор. А в третьей комнате у дяди Пети гости. Они играют на гармони и поют песни, значит, опять пьют. Запах перегара и жареного лука смешивается с запахом сырости.

Подхожу к своей комнате и понимаю, что дверь открыта. Замираю на секунду. Вхожу. На диване сидит Юра. Мужчина в годах, именно он мне сдавал эту комнату. Рядом с ним на полу лежат две большие сумки. Мои сумки. Смотрю по сторонам. Серьёзно? Он собрал все мои вещи.

— Ну, наконец-то пришла! — говорит он, поднимаясь. Смотрит на меня. — Тебя во что макнули? — спрашивает он, кивая на мою мокрую одежду.

— Что тут происходит? — спрашиваю я, хотя уже понимаю ответ.

— Я тебя выселяю. Ты уже два месяца не платишь за комнату.

— Что? Сегодня? Ты давал ещё неделю! — голос срывается на крик.

— Это было две недели назад, — спокойно отвечает он, и в его голосе нет ни капли сочувствия.

— Юра, пожалуйста. Я всё оплачу. Ну не везёт мне с работой, — я делаю шаг к нему, умоляюще глядя в глаза.

— Это твои проблемы. Ключи, — он вытягивает руку, и на его ладони блестит связка ключей.