Протянула руки, чтобы дотронуться до меня, но я отошёл. Один шаг назад. Потом ещё один. Между нами образовалось расстояние — небольшое, но достаточное, чтобы она поняла: не приближайся.

— Зачем приехала? — сердито спросил я. Голос был холодным, ровным. Я не хотел, чтобы он дрогнул. Я не хотел, чтобы она увидела, как сильно она меня раздражает.

— Ты до сих пор сердишься, да? Ну, прости, пожалуйста! Я наговорила глупостей, — она снова пошла на меня, словно не замечая моего отстранения. Словно не понимая, что между нами всё кончено.

— Лера, не надо! Хватит! — я поднял руку, останавливая её. Жест был резким, почти грубым.

— Мы можем поговорить без свидетелей? — спросила она, и в её голосе прозвучала обида. Словно это я был виноват. Словно это я выставил её за дверь. Словно это я предложил сдать мою дочь в приют.

— Да, конечно. Пойдём.

Мы зашли в библиотеку. Я прошёл и сел в кресло — глубокое, кожаное, у окна. Чем буду дальше от неё, тем лучше. Она села на подлокотник ко мне и запустила руку в мои волосы. Её пальцы были холодными, и я поморщился. Отстранился.

— Малыш, ну прости. Я дура, наговорила глупостей, — проворковала она. Её голос был мягким, вкрадчивым. Она умела быть мягкой, когда хотела. Она умела быть любой.

— Это тут не при чём, ты не понимаешь? — спросил я, убирая её руку со своих волос. Её пальцы скользнули по моей шее, и я почувствовал, как всё внутри сжалось от отвращения. — Я просто хочу расстаться. А твоя речь была лишь шикарным поводом.

Она замерла. Улыбка сползла с её лица, как вода с жирной поверхности. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. На секунду она стала собой — той Лерой, которую я знал. Холодной. Расчётливой.

— Значит, дело не в пансионате? — спросила она, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное. Опасное.

— И в нём тоже, — ответил я.

Вспомнился тот вечер. Она напилась — сильно, до невнятной речи и стеклянных глаз. Бутылка вина, потом вторая. Она сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги, и говорила. Говорила без умолку. И среди её слов, среди пьяного бреда, прозвучало то, что я не мог забыть.

— Эта малышка... она мне надоела. Постоянно плачет, постоянно что-то требует. Я не могу так больше.

Я молчал. Смотрел на неё и молчал.

— Я предлагаю сдать её в закрытый пансионат, — сказала она тогда, улыбаясь. Улыбка была пьяной, кривой. — Ей там будет хорошо. Я узнавала, что их с двух лет туда берут, и няню туда можно будет. А это значит, что Вика останется с Таней. Здорово, правда?

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Я говорю, здорово, правда?

— Ты сказала, что надо сдать мою дочь в пансионат? Да?

— Да. Я же говорю, что он хороший, ей понравится.

— А зачем тогда мне одному такой огромный дом? Что я тут один буду делать? Сходить с ума?

— Почему один? Я буду с тобой.

— Ты хочешь сдать мою дочь в приют, так зачем мне ты?

— Игнат, да что с тобой?

— Знаешь что, давай собирай свои вещи и проваливай отсюда.

Она собрала вещи и съехала. Сутки я радовался, что больше не слышу её голос. Сутки в доме было тихо. Спокойно. Я играл с Викой, читал ей книжки, и мне казалось, что всё наладилось. А потом она вернулась.

— Я не могу без тебя, понимаешь? Я люблю тебя! — сказала она и снова прильнула ко мне. Её тело было тёплым, но мне было холодно. Словно я обнимал статую.

— Я тебя не люблю, понимаешь? — ответил я, глядя ей прямо в глаза. Я хотел, чтобы она поняла. Чтобы она услышала.

— Игнат, родной! — и она села передо мной на колени. Её глаза заблестели от слёз. Настоящих или нет — я не знал. Она умела плакать по заказу. — Ну, прости ты меня. Пожалуйста!

— Лера, всё кончено. Ты мне надоела, уходи! — сказал я ей в надежде, что она меня всё-таки услышит. Что она поймёт. Что она уйдёт.

— Вот так значит. Ты хоть понимаешь, что говоришь? — её голос стал холодным, колючим. Слёзы исчезли, словно их и не было.

— Конечно. Я ещё в своём уме.

— В таком случае мой отец забирает свои акции из твоей фирмы, — сказала она.

Встала и отошла от меня, сложив руки на груди. Поза победительницы. Она думала, что это меня остановит. Думала, что я испугаюсь. Что я побегу за ней.

— А он в курсе этого? — спросил я, и в моём голосе не было ни капли тревоги.

— Да. Я ему позвоню, и сегодня же он выведет свои деньги из твоей фирмы.

Я тяжело вздохнул и задумался. Конечно, будет тяжело найти такого надёжного партнёра, и фирма понесёт большие убытки. Акции «Омеги» — это серьёзные деньги. Но терпеть Леру — оно того не стоило. Никакие деньги не стоят того, чтобы жить с человеком, который хочет сдать твою дочь в приют. Никакие.

— Я ухожу. Прощай! — сказала она, не дождавшись моего ответа. — Пошла звонить отцу.

— Пока! — я махнул ей на прощание рукой. Легко, почти весело.

Она вышла из комнаты, а я даже не сдвинулся с места. Лишь после того как хлопнула входная дверь, я встал и не спеша подошёл к окну. Стал смотреть. Она сидела в машине и разговаривала по телефону. Махала руками, что-то кричала в трубку. Её лицо было красным, злым.

Достал телефон и позвонил юристу.

— Игнат Васильевич, добрый день! — голос юриста был бодрым, деловым.

— Привет. Подготовь документы на разрыв с компанией «Омега».

— Но, Игнат Васильевич, у него большая доля в нашем бизнесе, — в голосе юриста прозвучала тревога.

— Я знаю. Подготовь документы. Они всё равно от нас уйдут.

— Хорошо, — нервно сказал юрист.

Я положил трубку и продолжил наблюдать за Лерой. Она до сих пор махала руками и что-то кричала в трубку. Её лицо было красным, злым. Но вот бросила телефон на сиденье, завела машину и выехала из ограды. Набрал номер главного охранника.

— Да, Игнат Васильевич, — голос Руслана был спокойным, деловым.

— Руслан, Лера уехала?

— Нет, стоит около ограды.

— Пусть стоит. Больше её в дом не пускать, ни под каким предлогом. Понятно?

— Да.

Отключил телефон и поднял голову, прислушиваясь. Таня пела Вике песню. Слышно было даже тут — сквозь стены, сквозь расстояние. Её мелодичный голос раздавался по всему дому, наполняя его чем-то тёплым, живым. Я улыбнулся, вспомнив прошлую ночь. Такая маленькая и хрупкая. А дрожала-то как. Словно я серый волк, который способен её съесть. Словно я мог сделать ей больно. А я ведь не мог. Никогда.

Таня рассмеялась, и звонкий смех прокатился по дому, а вслед за ней засмеялась и дочка. Я улыбнулся, а в груди мягкой истомой растеклось тепло. Впервые за долгое время мне было хорошо. Спокойно. Дома.

Глава 17

Было огромное желание спуститься вниз и узнать, почему Лера так громко зовёт Игната. Голос её доносился с первого этажа — резкий, требовательный, с истеричными нотками. Она выкрикивала его имя так, словно он был обязан бросить всё и прибежать. Я стояла на верхней ступеньке, держа Вику на руках, и внутри всё кипело. Что она ему говорит? Что она хочет? Неужели не понимает, что он не любит её? Неужели не видит? Но я переборола своё желание и ушла с малышкой в детскую. Не моё дело. Не моё.

Весь день мы провели с малышкой, играя и веселясь. Я гнала от себя мысли о том, что произошло ночью, о том, что происходило сейчас внизу. Просто играла с Викой. Она кидала мячик — маленький, мягкий, разноцветный, — а я ловила его и кидала обратно. Она смеялась, хлопала в ладоши, подпрыгивала на месте. Мы строили высоченные башни из кубиков — красных, синих, жёлтых, — которые с грохотом рушились, вызывая искренний смех и удивление. Она снова и снова просила меня построить их заново, и я с удовольствием выполняла её просьбу, ведь глаза её светились счастьем. В этих глазах было столько радости, что я забывала обо всём. О Лере. О Владе. О Игнате. Только Вика и я.

Периодически мы отвлекались на рисование — цветными мелками на большом листе бумаги, который я нашла в шкафу. Вика рисовала солнце — жёлтый круг с лучами, — и домик с трубой, и какую-то зверушку, похожую на кошку, но с длинными ушами. В каждом рисунке жила её цельная фантазия, а мы вместе погружались в мир волшебства. Я рисовала рядом — цветы, деревья, облака. И на какой-то момент мне показалось, что я снова ребёнок. Беззаботный, счастливый. Словно не было ни колледжа, ни работы, ни долгов, ни одиночества.