Он был маленький, крохотный и красный, с чёрными волосиками и сморщенным личиком, и он весил три двести, три килограмма двести граммов чистого счастья, и я держал его на руках осторожно, боясь пошевелиться, боясь дышать и боясь, что если я сделаю неловкое движение, он проснётся, или исчезнет, или что-то случится, и его головка лежала на моей ладони, такая лёгкая и такая хрупкая, и я чувствовал его дыхание, тёплое и живое, а его пальчики сжимали мой мизинец, крохотные, прозрачные, с крошечными ноготками, и я смотрел на него и не мог поверить, что это я, что это моё, что это навсегда.

Таня спала после родов, уставшая и бледная, но счастливая, и она держала меня за руку даже во сне, и её пальцы были слабыми, но она не отпускала, и я сидел рядом с сыном на руках и с женой за руку, и был счастлив, по-настоящему счастлив, впервые в жизни по-настоящему.

Первая ночь была самой тяжёлой, потому что Таня спала, восстанавливаясь после родов, а сын не спал, он плакал громко, надрывно и с всхлипами, и я никогда не слышал, чтобы такой маленький человек мог издавать такие громкие звуки, его личико морщилось и краснело, слёзы текли по щекам, и я не знал, что делать, потому что я никогда не знал, что делать с детьми, но я встал, осторожно, чтобы не разбудить жену, подошёл к кроватке, взял сына на руки, и он был тёплый, мокрый от слёз, маленький комочек, и я прижал его к груди крепко, но нежно, и стал ходить по палате медленно и плавно, напевая что-то, что я не помнил, что-то, что приходило само собой.

— Тише, малыш, — шептал я. — Тише, Андрюша. Папа здесь. Папа с тобой.

Он не успокаивался и плакал, а я ходил час, два, три, я не считал, я просто ходил, пел и держал его, его головка лежала на моём плече, его ручки сжимали мою рубашку, и постепенно он затих, его дыхание стало ровным, глазки закрылись, и он уснул, на моих руках, впервые он уснул на моих руках.

Я стоял посреди палаты и смотрел на него, на его маленькое личико, на его реснички, на его пальчики, и что-то внутри меня сломалось, что-то, что было твёрдым и холодным, растаяло, и я заплакал тихо и беззвучно, сын спал на моих руках, а я плакал от счастья, от любви и от чего-то, чему я не знал названия.

— Игнат? — услышал я голос Тани, она проснулась и смотрела на меня, и в её глазах были слёзы.

— Он уснул, — прошептал я. — Он уснул на моих руках.

— Иди сюда, — сказала она, протягивая руки.

Я подошёл осторожно, сын всё ещё спал, я сел на край кровати, и Таня посмотрела на него, на нашего сына, и улыбнулась так, как я никогда не видел, светло, счастливо и матерински.

— Ты держал его всю ночь? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Он плакал. Я ходил с ним. И он уснул.

— Ты не спал?

— Нет.

— Игнат…

— Мне не нужно, — сказал я. — Мне нужно только это. Вы. Вы двое. И Вика. Вы — всё.

Она посмотрела на меня долго и внимательно, и в её глазах я увидел то, что искал всю жизнь, любовь, настоящую и глубокую.

Следующие дни были похожи один на другой, потому что Таня отдыхала, а я носил сына на руках постоянно, когда он плакал, я брал его, когда он не спал, я носил его, когда он хотел есть, я будил Таню, и она кормила его, а я сидел рядом и смотрел на них, на моих, на мою семью.

— Ты не устаёшь? — спрашивала Таня.

— Нет, — отвечал я. — Я не устаю.

— Ты почти не спишь.

— Я посплю потом. Сейчас важнее вы.

— Игнат, ты должен отдыхать.

— Я отдыхаю, — сказал я, улыбаясь. — Когда держу его. Когда смотрю на него. Когда смотрю на тебя. Это и есть мой отдых.

Она смотрела на меня и качала головой, но не спорила, потому что знала, что я не отступлю, что я не отойду от них ни на шаг и ни на минуту.

Я менял ему подгузники, и сначала у меня не получалось, я вертел их так и эдак и не понимал, какой стороной надевать, и Таня смеялась тихо и устало, а я злился на себя и на свою неуклюжесть, но потом научился и теперь менял их быстро и ловко и гордился этим, глупо, но гордился.

Я купал его, первый раз с Таней, второй раз сам, и он был скользкий и маленький, и я боялся его уронить и боялся сделать больно, но мои руки держали крепко, и он не плакал, он смотрел на меня своими голубыми глазами, и я тонул в них каждый раз.

Ночью, когда он плакал, я вставал всегда, даже если Таня говорила, что сама, даже если она отталкивала меня, я вставал, брал его и носил по палате, по коридору, куда угодно, лишь бы он успокоился, лишь бы Таня поспала и лишь бы они оба были в порядке.

— Игнат, я убью тебя! — кричала Таня во время родов, но теперь она смотрела на меня другими глазами, с любовью, с благодарностью и с чем-то, что я не мог описать словами.

— Ты устал, — сказала она однажды утром, сын спал, я сидел рядом и держал его за ручку, маленькую и крохотную.

— Я не устал, — ответил я.

— Ты не спал три ночи.

— Я посплю.

— Игнат…

— Танюшка, — я посмотрел на неё. — Я не могу. Не могу его отпустить. Не могу отойти. Я боюсь, что если я это сделаю, что-то случится. С ним. С тобой. Я боюсь потерять вас. Я боюсь, что это сон. Что я проснусь, и вас не будет.

Она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

— Это не сон, — прошептала она. — Мы здесь. Мы твои. Навсегда.

Она протянула руку и коснулась моей щеки, тепло и нежно.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— А я тебя, — ответил я. — Больше жизни. Больше всего.

Сын проснулся и заплакал, я взял его на руки, прижал к груди и стал ходить медленно и плавно, напевая что-то, и он затих и уснул, а я продолжал ходить и смотреть на него, и на Таню, на мою жену, на мою жизнь.

Я — Игнат Васильевич, генеральный директор центрального банка, человек, который никогда не плакал, — стоял посреди больничной палаты с сыном на руках и плакал тихо и беззвучно от счастья, от любви и от того, что у меня есть они, моя семья, моя жизнь и моё всё.

Глава 34

Я никогда не забуду тот день, когда Игнат забрал нас домой. День, когда наша семья стала целой. День, когда Вика впервые увидела своего брата. День, который я буду помнить всю жизнь. Каждую минуту. Каждую секунду. Каждый вздох.

Утро началось с суеты. Игнат носился по палате, собирая вещи. Он складывал мои вещи в сумку — блузки, халат, тапочки, — проверял документы, звонил кому-то. Его руки дрожали. Я видела это. Он волновался. Больше, чем я. Сильный, уверенный, всегда собранный — а сейчас метался по палате, как мальчишка.

— Игнат, — сказала я, наблюдая за ним. — Ты можешь просто посидеть?

— Сейчас, — ответил он, не останавливаясь. — Я почти всё.

— Ты уже полчаса складываешь эти вещи.

— Я хочу, чтобы всё было идеально.

Я улыбнулась. Он всегда хотел, чтобы всё было идеально. Для меня. Для сына. Для Вики. Для нас.

Андрюша спал в кроватке. Маленький комочек. Тёплый. Живой. Наш. Я смотрела на него и не могла поверить, что это всё реально. Что он реальный. Что я — мама. Что у меня есть сын. Сын. И дочь. И муж. Семья. Я — Таня. Девочка из коммуналки. Няня. А теперь — жена. Мать. Счастливая женщина.

— Готово, — сказал Игнат, застёгивая сумку. — Поехали?

— Поехали.

Он взял Андрюшу на руки. Осторожно. Бережно. Словно это было самое ценное, что он держал в жизни. А потом посмотрел на меня. Протянул руку.

— Идём, родная.

Я взяла его за руку. Мы вышли из палаты. Медленно. Не спеша. Вместе.

Дорога домой была короткой. Но для меня она тянулась вечность. Я смотрела в окно. На дома. На людей. На мир, который продолжал жить. А внутри меня всё перевернулось. Я ехала домой. С сыном. С мужем. Домой. К Вике. К нашей жизни.

Игнат держал Андрюшу на руках. Всю дорогу. Не отдавал. Не отпускал. Он смотрел на него. Молча. И в его глазах было что-то, от чего у меня сжималось сердце. Любовь. Настоящая. Безусловная. Отцовская.

— Ты не устал? — спросила я.

— Нет, — ответил он, не отрывая взгляда от сына. — Я никогда не устану.