Повисла пауза, и Лера смотрела на него зло и ненавидяще, потом развернулась, села в машину, хлопнула дверью и уехала.

Я отошла от окна и села на диван, и внутри всё похолодело, потому что ребёнок, её ребёнок, от Игната или не от Игната, я не знала, но что-то внутри меня сжалось больно и остро.

Я отдала детей няне, и Ольга Викторовна увела Вику и Андрюшу в детскую, Вика упиралась и не хотела уходить, но я сказала, что мы погуляем позже, и она посмотрела на меня обиженно, но пошла, и я осталась одна в холле, смотрела в стену и ждала.

Игнат вернулся через полчаса, он вошёл в дом, увидел меня и замер.

— Ты слышала, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — ответила я, и голос был холодным и ледяным. — Слышала.

Он подошёл ко мне, сел рядом, взял мою руку, и я не отняла, но и не ответила.

— Танюшка, — начал он. — Это не мой ребёнок. Я уверен. На сто процентов.

— Ты спал с ней, — сказала я, и слова падали как камни.

— Да. Больше года назад. До тебя. Задолго до тебя. Этот ребёнок не может быть моим. Она врёт. Она всегда врала.

— А если не врёт?

— Она врёт, — сказал он твёрдо. — Я согласился на ДНК. Если ребёнок мой — я буду платить алименты. Но он не мой. Я знаю это.

Я смотрела на него, на его глаза, на его руки, на его лицо, и видела, что он не врёт, что он уверен, но что-то внутри меня всё равно болело, что-то сломалось, не от ревности, а от усталости, от того, что прошлое не отпускает даже здесь и даже сейчас, когда всё должно быть хорошо.

— Танюшка, — сказал он, придвигаясь ближе. — Я люблю тебя. Только тебя. Ты — моя жизнь. Ты и дети. Я не позволю ей разрушить то, что у нас есть. Слышишь?

— Слышу.

— Не ври. Ты не слышишь. Ты замкнулась. Я вижу.

Я молчала и смотрела в стену, не могла смотреть на него, потому что если бы посмотрела, то расплакалась бы.

— Танюшка, — он взял моё лицо в ладони, повернул к себе и заставил смотреть. — Посмотри на меня. Я люблю тебя. Я люблю Андрюшу. Я люблю Вику. Вы — моя семья. Она — прошлое. Ты — настоящее. Ты — будущее. Поняла?

— Поняла, — прошептала я.

Он поцеловал меня долго и нежно, и я ответила, потому что не могла иначе, потому что любила его и потому что верила ему, но что-то внутри меня осталось ледяным и печальным, и я не знала, как это растопить.

Глава 36

Прошло три дня с того дня, как Лера приезжала к нам, и эти три дня я прожила как в тумане, потому что они были наполнены ожиданием и тянулись как три года, и каждый час казался вечностью, а каждая минута — часом, и я считала секунды, вздохи и удары сердца, и ждала, ждала ответа, который мог изменить всё.

Игнат сказал, что сам выберет клинику, потому что он не доверял той, которую предложила Лера, и он сказал, что там всё куплено и что результаты могут быть подделаны, и что он не позволит ей играть с нами, и он сам нашёл клинику, сам позвонил, сам договорился и сам пригласил Леру туда, не она, а он.

— Я не позволю ей диктовать условия, — сказал он, когда я спросила, почему он так делает. — Это моя жизнь. Моя семья. Наша. И я буду решать, как и что.

Он сказал это твёрдо и уверенно, так, что я поверила, так, что я успокоилась, на время.

В день теста мы поехали втроём, Игнат, я и Лера, и Лера сидела на заднем сиденье, молчала и смотрела в окно, и её лицо было каменным, без эмоций и без чувств, только лёд, а Игнат вёл машину, и я сидела рядом, и он держал меня за руку всю дорогу и не отпускал, и его пальцы были тёплыми и крепкими, и они держали меня так, словно я могла исчезнуть, раствориться или уйти.

— Волнуешься? — спросил он тихо, так, чтобы Лера не слышала.

— Нет, — соврала я, потому что сердце колотилось где-то в горле.

— Врёшь.

— Вру.

Он улыбнулся, сжал мою руку крепче, поднёс к губам и поцеловал пальцы один за другим, медленно и нежно.

— Всё будет хорошо. Ты знаешь.

— Знаю.

Мы приехали в клинику, белое здание со стеклянными дверями, и внутри был стерильный запах, запах лекарств и запах страха, и нас встретила женщина в халате и провела в кабинет, где был врач, пожилой, с усталыми глазами, и он объяснил, что нужно сделать: взять кровь у Леры, взять кровь у Игната и сравнить ДНК, и результат будет через три дня, три дня неизвестности.

Лера сидела в углу и смотрела на меня ненавидяще, и я чувствовала её взгляд кожей и спиной, она смотрела на меня так, словно хотела испепелить, словно это я была виновата, словно это я разрушила её жизнь, словно это я была здесь лишней, но я не отводила глаз, смотрела прямо и спокойно, и Игнат был рядом, держал меня за руку, и это придавало мне силы.

— Может, хватит смотреть на неё? — спросил Игнат, поворачиваясь к Лере, и голос его был холодным и резким, словно лёд.

— А что, нельзя? — спросила она, и голос был сладким и приторным, словно сироп.

— Нельзя. Смотри в стену. Или на пол. Или куда угодно. Но не на неё.

— Игнат, ты…

— Я сказал. Хватит.

Лера замолчала и отвернулась, её лицо покраснело, скулы заострились, но она молчала, потому что знала, что он не шутит.

Медсестра взяла кровь у Игната быстро и профессионально, потом у Леры, и она поморщилась, но не сказала ни слова, и потом мы вышли, и на улице было тепло и светило солнце, но мне было холодно, потому что внутри всё сжалось, и три дня ожидания, три дня неизвестности, три дня, которые могли разрушить всё, стояли передо мной как стена.

Дома я не находила себе места, я ходила из угла в угол, не могла есть, не могла спать и не могла думать ни о чём, кроме этого теста, и я смотрела на Андрюшу и думала: а если Лера не врёт, а если ребёнок действительно от Игната, что тогда, что будет с нами, с нашей семьёй, с нашей жизнью?

— Танюшка, — Игнат подошёл ко мне сзади, обнял и прижал к себе. — Прекрати.

— Что прекратить? — спросила я, не оборачиваясь.

— Думать. Я чувствую, как ты думаешь. Ты вся напряжена.

— Я не могу не думать.

— Можешь. Просто посмотри на меня.

Я обернулась и посмотрела в его глаза, голубые, спокойные и любящие.

— Это не мой ребёнок, — сказал он. — Я знаю. Ты знаешь. Через три дня она получит бумажку, в которой будет написано, что я не отец. И тогда она исчезнет. Навсегда.

— А если…

— Нет никаких «если». Есть только мы. Ты, я, Андрюша, Вика. Наша семья. Всё остальное — прошлое. Оно не имеет значения.

Он обнял меня крепче и поцеловал в макушку, в висок, в щёку и в губы, долго и нежно, и я растворилась в его руках, в его тепле и в его любви.

Первый день ожидания был самым тяжёлым, потому что я не спала всю ночь, ворочалась, смотрела в потолок и считала минуты, а Игнат не спал вместе со мной, он лежал рядом, гладил мою руку, мой живот и мои волосы, и говорил тихо и нежно слова, которые я не всегда слышала, но чувствовала, чувствовала его голос и чувствовала его любовь.

— Танюшка, — шептал он. — Я люблю тебя. Только тебя. Всегда тебя. Ты — моя жизнь. Ты — моё всё.

— Игнат…

— Спи. Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.

Он целовал мои пальцы, мои ладони и мои запястья, он прижимался к моей спине, обнимал и согревал, и постепенно я засыпала в его руках и в его тепле.

Второй день я не могла есть, смотрела в тарелку и не видела еды, и Игнат сел рядом, взял ложку и зачерпнул суп.

— Открой ротик, — сказал он.

— Игнат, я не маленькая.

— Открой. Пожалуйста.

Я открыла, и он накормил меня как ребёнка, с ложки, терпеливо и нежно, и я ела, потому что не могла отказать, потому что любила его и потому что он любил меня.

— Ты не должна себя мучить, — сказал он. — Ты нужна мне. Здоровая. Сильная. Ты нужна Андрюше. Вике. Ты нужна нам.

— Я знаю, — прошептала я.

— Нет, не знаешь. Если бы знала — ела бы сама. Спала бы ночами. Улыбалась бы.

— Я не могу улыбаться. Пока не узнаю.

— Можешь. Просто посмотри на меня.

Я посмотрела, и он улыбался, широко, открыто и счастливо, словно ничего не произошло, словно не было ни Леры, ни теста, ни ожидания.