— Пойдёмте в детскую, я посмотрю малышку, — сказал мне врач.

Мы поднялись в детскую. Игнат помог мне снять плащ и забрал сумку. Я положила девочку на пеленальный столик, и она снова заплакала. Её личико сморщилось, слёзы покатились по щекам.

— Я сейчас, моя хорошая, — сказала я, убегая мыть руки. Вода была ледяная, но я почти не чувствовала. — Я уже бегу обратно. Ну, вот я тут, — подошла к ней и прижала её к себе.

Помогла Павлу Петровичу осмотреть Вику. Он слушал её дыхание — тёплым стетоскопом, который прикладывал к худенькой спинке. Мерил температуру — электронным градусником, который пискнул через минуту.

— Что с ней? — спросил Игнат. Он стоял в дверях, и на его лице была тревога. Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены.

— Всё нормально. Просто ангина. Температура 38, пока сбивать не надо. Сейчас я распишу лечение, и завтра к вам заеду снова.

— Хорошо.

— А сейчас давайте дадим ей лекарство и уложим спать, — закончил врач.

Я одела малышку и взяла на руки. Она тут же прижалась ко мне и затихла. Игнат с врачом вышли из детской, о чём-то говоря. Их голоса удалялись по коридору, становились тише.

Я стала качать Вику и услышала, как она засопела. Попробовала её уложить в кроватку, но она тут же открыла глаза и захныкала. Пришлось вместе с ней ложиться на диван. Прижала её к себе и стала хлопать по спинке, малышка снова уснула. Её дыхание стало ровным, спокойным, щёчки порозовели.

В комнате послышались тихие шаги. Повернула голову и встретилась с лицом Игната. Он стоял в дверях, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Тепло. Забота. И что-то ещё, чему я не могла найти названия.

— Вы как? — шёпотом спросил он.

— Спит, — так же тихо сказала я.

— Не отпускает?

— Нет.

— Тогда и ты ложись спать.

Он принёс мне подушку под голову и накрыл нас пледом. Плед был мягкий, тёплый, и я почувствовала, как напряжение уходит. Тело расслабилось, глаза слипались.

— Если что, зови. Влад поехал за лекарством и сразу сюда. Я потом всё занесу. Вы спите. Если что, сразу же зови, не стесняйся.

— Хорошо. Спасибо.

— Доброй ночи.

Он погасил свет, сделав его тусклым, и закрыл за собой дверь. Я осталась в темноте, с малышкой на руках, и слушала её ровное дыхание. А в голове всё звучал его голос: «Если что, зови».

Глава 13

Вика болела целую неделю. Долгую, изматывающую неделю, которая слилась в один бесконечный день. День и ночь поменялись местами, время потеряло счёт. Я уже не понимала, где утро, где вечер. Только температура, лекарства, плач и бессонные ночи. При этом она не отпускала меня ни на шаг от себя. Стоило мне выйти из комнаты — хотя бы в ванную, хотя бы на минуту, — как она начинала плакать. Громко, надрывно, с всхлипами, от которых разрывалось сердце. Её личико краснело, слёзы катились по щекам, и она тянула ручки в сторону двери.

Хорошо, что Игнат был всё время рядом и помогал. Он отменил все встречи, все поездки, все дела. Я хоть могла сбегать в ванну и перекусить. Он сидел с ней, пока я ела — держал её на руках, ходил по комнате, что-то тихо говорил ей. Держал её на руках, пока я мылась — я слышала через стену, как он поёт ей песни, неуклюже, но искренне. Малышка никого к себе, кроме нас с Игнатом, не пускала. Как только видела Зою или Леру — сразу же начинала плакать, отворачивалась, тянулась ко мне. А вот меня стала звать мамой, хоть я и пыталась объяснить, что я не её мама. Но было бесполезно. Она смотрела на меня своими огромными глазами и повторяла: «Мама, мама». И от этого слова что-то переворачивалось внутри. Что-то, чему я не могла найти названия.

— Игнат, вы простите. Я не учила её этому. Сама не понимаю, откуда она это взяла. Я с ней ни разу про маму не разговаривала, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. Мне было неловко, словно я в чём-то провинилась. Словно украла что-то, что мне не принадлежало.

— Всё хорошо, она маленькая. Это нормально, — сказал он, и в его голосе не было ни капли упрёка. Только тепло. Он смотрел на Вику, и в его взгляде было что-то новое — нежность, которую он раньше прятал. Глубоко, далеко, за слоями льда. А теперь она выходила наружу, как вода из-под тающего снега.

Если Игнат к этому отнёсся нормально, то вот Лера очень злилась. В первый раз она верещала так, что Игнату пришлось выводить её из детской. Я слышала, как она кричала на него в коридоре — визгливо, истерично. Как он что-то резко отвечал, сдавленным шёпотом, чтобы не разбудить Вику. Потом она старалась подкрадываться ко мне, когда не было Игната, и начинала промывать мозги по поводу того, что я просто прислуга. И никто больше! Её голос был холодным, колким, как лёд. Было обидно это слышать, хоть она и была права. Что я, в самом деле, размечталась? Кто я и кто она. Она — невеста Игната, хозяйка этого дома, женщина с деньгами и связями. А я — няня, которую наняли за деньги. Прислуга. Никто.

Я стала к Игнату холоднее относиться. Старалась не оставаться с ним наедине, не смотреть в глаза, отвечать коротко. «Да», «нет», «хорошо». Сухо, как автомат. И мне показалось, что он это заметил. Или я так хотела думать. Тешила саму себя тем, что я ему понравилась, и он в меня влюбился. Какая же наивная дурочка! Сказки это всё. Я — няня. Он — генеральный директор банка. Между нами пропасть, которую не перепрыгнуть. И чем раньше я это пойму, тем лучше.

Вика выздоровела. Пока она болела, Игнат с ней очень сильно сблизился — он проводил с ней часы, играл, читал книжки, пел песни. Он научился её успокаивать, понимать, что она хочет. И теперь практически не выходил из детской. Лера всячески пыталась вытащить его оттуда — то на балет, то в гости на приём, то в ресторан. Он с жалостью и тоской смотрел на нас, на Вику, которая тянула к нему ручки, и уходил, обещав скоро вернуться. Я видела, как ему тяжело уходить. Как он сжимает челюсть, как напрягаются плечи. Но он уходил. Потому что так было надо. Потому что она — его невеста. А мы — просто няня и ребёнок.

Так пролетела зима. За окном мелькали снежинки, потом началась оттепель, потом снова морозы. Дни становились длиннее, солнце — ярче. На все уговоры Игната пойти с ним плавать я так и не согласилась. Нечего прислуге плавать с начальством, да ещё и практически голой. Он смеялся, называл меня трусихой, но я стояла на своём. Слишком много чести. Слишком близко. Слишком опасно.

Ещё и Влад стал оказывать знаки внимания. То цветы подарит — скромный букетик, но всё равно приятно. То подойдёт и начнёт с нами втроём гулять — с Викой и со мной. Постоянно заглядывал в глаза и улыбался. Его улыбка была открытой, простой, без подтекста. А на день всех влюблённых принёс мне большой букет цветов — розы, красные, с капельками воды на лепестках. Долго мялся в дверях, пытаясь что-то сказать. Переминался с ноги на ногу, теребил край куртки. Я видела, как ему неловко, и мне стало его жаль.

— Влад, ну говори, что хотел, а то мне работать надо, — не выдержав, сказала я. Вика спала, и у меня было немного времени.

— Понимаешь, тут такое дело. В общем... — он запнулся, посмотрел на меня, потом на пол, потом снова на меня. Его щёки покраснели, и он сглотнул. — В общем, я люблю тебя! Вот, — сказал он, развернулся и тут же ушёл. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я осталась стоять в комнате, пребывая в шоке. В руках у меня был букет, лепестки пахли сладко и немного пьяняще. С лестницы на меня смотрел Игнат. Блин, он, наверное, точно всё слышал. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то тёмное. Ревность? Злость? Я не поняла.

Он поднялся на последнюю ступеньку и остановился около моей двери. Нужно подойти и закрыть дверь, но я так и продолжаю стоять с букетом цветов в руках. Ноги словно приросли к полу. Сердце колотилось где-то в горле.

— С праздником, — сказал он. Голос был ровным, но я слышала в нём напряжение. Словно он сдерживал себя.

— Спасибо. И вас, — ответила я, чувствуя, как краснею.