Я позвонил Руслану, потом в полицию, потом своему юристу и потом снова Руслану, я говорил, объяснял и требовал, а они слушали, кивали и соглашались, и полиция выделила группу опытных профессионалов, которые слушали её звонки, отслеживали, искали и ждали, как и я.

Деньги я собрал за сутки, пять миллионов евро наличными в двух больших сумках, и я не спал и не ел, я только ждал, ждал звонка, ждал её и ждал его, своего сына.

Звонок раздался на второй день вечером, и я взял трубку мгновенно.

— Ты готов? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Где?

— Заброшенный склад. На окраине. Возле старого порта. Приезжай один. Без охраны. Без полиции. Иначе… — она замолчала.

— Иначе что?

— Ты знаешь.

Она положила трубку, а я посмотрел на Руслана, и он кивнул, потому что всё было готово, полиция и охрана были на местах, и я знал, что делаю, знал, что рискую, но мне было плевать, мне было плевать на всё, кроме него, кроме сына.

Я поехал один, без охраны, как она сказала, и две сумки с деньгами лежали на заднем сиденье, и я ехал по ночному городу, сердце колотилось, руки дрожали, и я думал только о нём, об Андрюше, о том, как возьму его на руки, как прижму к себе, как скажу, что люблю его и как больше никогда его не отпущу.

Я приехал на место, на заброшенный склад, тёмный и пустой, я вышел из машины, взял сумки и пошёл внутрь, где было темно, только одна лампочка горела тускло и мигала, и в углу стояла коляска, Андрюшина коляска, и я подбежал и заглянул, и он спал, мой сын, мой мальчик, живой и целый, мой.

— Андрюша, — прошептал я. — Сынок.

Я взял его на руки и прижал к себе, и он проснулся, посмотрел на меня своими голубыми глазами и улыбнулся, и я заплакал, не стыдясь и не скрывая, я плакал от счастья, от облегчения и от любви.

— Игнат, — услышал я голос, и это была Лера, она стояла в дверях и улыбалась. — Деньги?

— Вот, — я кивнул на сумки. — Забирай.

Она подошла, взяла сумки, открыла, посмотрела и улыбнулась широко и довольно.

— Хорошо, — сказала она. — Ты можешь идти.

— Я уйду, — сказал я. — Но не один. И не с тобой.

Я поднял руку, и в этот момент склад озарился светом, полиция и охрана ворвались и окружили её, она закричала и заметалась, но было поздно, её схватили, скрутили и надели наручники.

— Игнат! — кричала она. — Ты обещал! Ты обещал!

— Я ничего тебе не обещал, — сказал я. — Я только сказал, что приеду. И я приехал. За сыном.

Я подошёл к ней, и она смотрела на меня зло и ненавидяще, но и слёзы были, настоящие, может, впервые настоящие.

— Ты разрушил мою жизнь, — прошептала она.

— Нет, — сказал я. — Ты сама её разрушила. Ещё тогда. Когда решила играть. Людьми. Чувствами. Судьбами. Ты проиграла, Лера. Всё. Всё проиграла.

Я развернулся и пошёл к машине, и Андрюша спал у меня на руках, тёплый, живой и мой, и я сел в машину и поехал домой, к Тане, к Вике, к нашей жизни и к нашему счастью.

Глава 40

Игнат

Я вёз его домой, своего сына, своего мальчика, своего Андрюшу, и он спал у меня на руках, свернувшись маленьким тёплым комочком, а его головка лежала на моём плече, и я чувствовал его дыхание, лёгкое, ровное и живое, и я не мог отвести от него глаз, потому что смотрел на его реснички, тёмные и длинные, на его крохотные пальчики, сжимавшие край моего пиджака, на его губы, приоткрытые во сне, и он дышал ровно и спокойно, он был жив, он был со мной, он был дома, почти дома.

Дорога казалась бесконечной, потому что каждый светофор горел красным, словно проверял моё терпение, каждый поворот тянулся вечность, а каждая минута растягивалась в час, и я торопился, я хотел скорее, скорее к ней, к Тане, к Вике, к нашей жизни, и я сжимал руль так, что костяшки пальцев белели, потому что я не мог ждать и не умел ждать, не сейчас, не когда мой сын спит у меня на руках.

Машина остановилась у ворот, и я вышел осторожно, боясь потревожить Андрюшу, но он даже не пошевелился, и ворота открылись, и я пошёл к дому медленно, не спеша, боясь пошевелиться, боясь дышать и боясь, что это сон, что я проснусь — и его не будет, что я снова окажусь в том кошмаре, где его нет.

Дверь открылась, и на пороге стояла Таня, бледная и худая, с красными глазами, в которых застыли бессонные ночи, и она смотрела на меня, на Андрюшу, и не могла поверить, а я видел это, видел, как дрожат её руки, как дрожат её губы, как она сдерживает слёзы, которые рвались наружу.

— Андрюша, — прошептала она. — Сынок.

Она подбежала ко мне и взяла его из моих рук, прижала к себе крепко, так, что он пискнул, но не заплакал, потому что он узнал её, улыбнулся и потянул ручки к её лицу, и она заплакала, громко и счастливо, и она целовала его, его щёки, его лоб, его ручки и его ножки, и она не могла остановиться, а я смотрел на них, на мою жену и на моего сына, и плакал вместе с ней, не стыдясь и не скрывая.

— Ты нашёл его, — прошептала она, поднимая на меня глаза, полные слёз. — Ты нашёл нашего сына.

— Нашёл, — сказал я. — Я же обещал.

Она обняла меня одной рукой, а другой держала Андрюшу, и прижалась ко мне крепко, и я чувствовал её слёзы на своей шее, её дрожь, её облегчение и её благодарность.

— Я так боялась, — прошептала она. — Я так боялась, что не увижу его больше.

— Всё, — сказал я. — Всё закончилось. Она больше никогда к нам не подойдёт. Никогда.

Вика выбежала из дома, потому что услышала голоса, и увидела Андрюшу на руках у мамы, и закричала радостно и громко, и подбежала ко мне, обняла меня, потом Таню, потом Андрюшу, и она целовала его маленькие ручки, и она смеялась и плакала одновременно.

— Брат вернулся! — кричала она. — Брат вернулся!

Она прыгала вокруг нас, не в силах сдержать радость, и я смотрел на них, на мою семью, на моих детей и на мою жену, и понимал, что я счастлив, по-настоящему счастлив, впервые за эти дни, впервые за эту вечность.

Я выдохнул полной грудью, потому что всё, кошмар закончился, она больше не придёт, больше не заберёт и больше не разрушит, и я не позволю.

На следующий день я усилил охрану вдвое и втрое, я поставил камеры везде — в саду, во дворе, у ворот и в доме, я нанял дополнительных охранников, лучших и профессионалов, и теперь за каждым шагом моей семьи следили каждую минуту и каждую секунду, Таня не могла выйти в сад без сопровождения, Вика не могла играть во дворе без охраны, Андрюша не мог спать в коляске без наблюдения, и я не позволю больше никогда и никому.

Таня сначала злилась, она говорила, что это слишком, что она не может так жить и что это тюрьма, но я был непреклонен.

— Это не тюрьма, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Это безопасность. Твоя. Детей. Наша. Я не переживу, если что-то случится снова. Я не переживу, если потеряю вас. Слышишь? Я не переживу.

Она посмотрела на меня долго и внимательно, и кивнула, потому что поняла, поняла, что я не могу иначе, что страх внутри меня не уйдёт никогда и что я буду оберегать их до последнего вздоха.

Суд над Лерой состоялся через месяц, и я был там каждый день и каждое заседание, я сидел на скамье и смотрел на неё, на женщину, которая украла моего сына и которая хотела разрушить мою семью, и она сидела на скамье подсудимых в сером, без макияжа и без причёски, постаревшая и потухшая, и она не смотрела на меня ни разу, она смотрела в пол, или в стену, или на свои руки в наручниках.

Её обвиняли в похищении, в вымогательстве, в угрозах и ещё в одном, о чём я узнал только на суде, о чём не знал и о чём никто не знал.

Она бросила своего ребёнка в детский дом, подкинула, просто оставила у порога в коробке с запиской «Не могу» и ушла, ребёнок, от которого она хотела избавиться, ребёнок, которого она хотела использовать, ребёнок, который был не нужен никому, даже ей.

Я слушал это и не мог поверить, потому что женщина, которая кричала о материнстве, которая требовала признания и которая говорила о любви к ребёнку, бросила его как ненужную вещь, как мусор, как что-то, что мешало ей жить.