Во всяком случае, не из головы.
Я могу рассказать, каквсе произошло, но вряд ли сумею отчитаться, почемусделал что-то именно так, а не иначе. И еще стоит добавить: в эти минуты я все понимаю, но ничего не чувствую. Придумывать же всякие переживания мне в лом .
Я не так уж ослеп, как мне показалось в первые секунды: темнота продолжалась очень недолго, так что и зрачки не расширились по-настоящему и ретин не выделился в достаточных для ночного видения количествах. Да еще от разрыва гранаты загорелось что-то в холле…
Сестричку, которая попыталась было подняться и куда-то бежать, я сунул под кровать. Крикнул: всем на пол! В палате было шесть коек. В коридоре кричали, потом грохнул выстрел, и наступило молчание. Пожар разгорался. Кто-то красиво перепрыгнул через подоконник, выпрямился по ту сторону огня. Все то же: в черном и с черной шапочкой-маской на голове. Потом он стремительно лег, на спине его оказался другой, два раза быстро ударил кулаком. И — откатился куда-то под стену.
Это был Рифат. А граната была, конечно, просто шоковым взрывпакетом — о чем говорит нам душный запах сгоревшего магния…
Я помаячил в двери, чтобы он увидел меня. Он увидел: поднялась рука с пальцами, сомкнутыми колечком. Потом — указательный палец в сторону шума, и выкинуто — два. Возможно… Потом прямая ладонь: ждать.
Да. Они вбегают в палаты, рассматривают больных, заглядывают под кровати — не прячется ли там какой гад вроде меня… Секунд десять — и в следующую дверь… еще десять — и в следующую…
То есть, конечно, один вбегает в палату, другой его прикрывает.
Дверь, дверь, еще дверь — и мы…
Надо было не только автомат отбирать, надо было и рожок нашарить. С десяток патронов он, гаденыш, сжег.
Я его не любил только и исключительно за то, что он сжег патроны.
Кто-то зашевелился на полу в коридоре. Я вдруг понял, что времени прошло — чуть больше минуты. В этот миг шумно, как курица из бумажного мешка, кто-то вылетел из соседней палаты и по диагонали рванул к разбитому окну в холле, и сейчас же: «Стой, сука!!!» — и мягкие сильные удары быстрых шагов, а чертов беглец цепляется ногой и рушится в какое-то стекло и звонкое железо, разлетаются догорающие клочья…
Вот они. Двое в черном, и оба нетипично легкие и поджарые. Автоматов в руках нет. Один бросается к беглецу, а второй принимает классическую стойку Вивера и стремительно чертит пистолетом горизонтальные полуокружности.
И тут до меня доходит, что «айсберга» моего у меня в руках нет, и, куда я его дел, непонятно.
Треснул того по зубам, отобрал автомат, залег… так …а потом разбилось стекло, я сгреб сестричку…
Выходило, что револьвер мой так и валяется на полу в холле.
Значит, надо бить из автомата. В верхнюю часть корпуса и голову, потому что где-то внизу укрывается Рифат.
Ну, поторопил я себя. Стреляй.
Убивай его.
Но рука одеревенела. По-настоящему. Я понял вдруг, что убить — не смогу.
Раньше я этого про себя не знал. Как ни странно.
Значит, нужно делать что-то другое.
Попробовать пальнуть по его вытянутым рукам, когда он поворачивается в профиль?..
Ничего другого не остается. Хотя цель маленькая и очень быстрая…
Наверное, он уловил краем глаза движение, стремительно крутнулся в мою сторону — и вдруг упал, будто запутавшись в ногах, и только потом до меня дошло, что в коридоре хлопнули два выстрела. А потом я увидел, что Рифат крутит руки последнему бандиту…
Оказывается, уже горел свет — в концах коридора.
Я протер автомат чьим-то полотенцем, бросил то и другое на пол и стал искать «айсберг». Нашел, сунул в карман. В конце коридора маячил, то возникая, то пропадая, сержант с пистолетом в руке. Тощий негр в серых джинсах и перепачканной зеленоватой толстовке по стеночке пробирался к окну. Поняв, что я на него смотрю, он рыбкой метнулся через подоконник. Мелькнули розовые пятки.
— Рифат! — крикнул я и бросился следом за беглецом.
Мы поймали его не сразу, но скоро. Интересно: он вырывался, отбивался, но не кричал. Лишь шептал: «ОМбиру, ОМбиру, ОМбиру…»
Впрочем, вру. В тот момент я не разобрал, что именно он нашептывал, кого так проникновенно звал. Потом уже я спросил, а он ответил.
А тогда я просто заметил на лице Рифата трудное выражение. Он сидел на корточках над поверженным негром и смотрел куда-то мимо меня.
— Возвращаемся? — спросил он.
— Ты с ума сошел, — сказал я. Руки начинали дрожать. — Нас же заметут, как пару окурков.
— Я говорю: домойвозвращаемся? — уточнил он.
— Домой. Домой — да.
И мы огородами, огородами, вдохновляя и направляя беглеца, ушли к нашему «Москвичу», уже начавшему выделяться из ночной тени.
Рифат сначала завез меня в нашу контору, за что я был ему страшно благодарен. Негра он тоже вручил мне. За это я благодарен не был, но отказаться не смел. Негр впал в оторопь и лишь изредка бормотал что-то.
В конторе, окружив Хасановну, сидела вся наша экспедиция: Крис, Коломиец и Ираида. На полу громоздилась огромная серая коробка из-под телевизора, стол был завален папками — толстыми, тонкими, серыми, синими, розовыми, зелеными… Пахло старой лежалой бумагой, одновременно подмоченной и пыльной, — совершенно неповторимый запах плохих необустроенных архивов. И, конечно, плесень. Куда же без плесени?..
Они все повернули головы и посмотрели на меня с неудовольствием и любопытством. Вроде бы: и где ты шляешься, все кино пропустил, теперь вот рассказывать тебе, что и как… Я вытащил на свет нашего то ли гостя, то ли пленника.
— Ух ты, — сказала Ираида.
— Не знаю, как вы, — сказал я, — а мы с добычей. Этим афроафриканцем наши друзья намеревались повторить вариант Сергея Коростылева. Прошу любить и жаловать.
— Как ты его назвал? — переспросил Крис.
— По правилам политкорректности — «афроафриканцем». Говорят, что «негр» — это неприличное слово. Вроде как «пидор». И отныне вместо слова «дурак» прошу употреблять выражение: «представитель интеллектуального большинства»… — Я чувствовал, что меня несет, но удержаться не мог.
— Что-то случилось? — решил уточнить Крис.
— Боюсь, что братца Майкрофта нам предстоит использовать на сто пятьдесят процентов…
Раздался какой-то всхлип. Я повернул голову. Негр закатил глаза и сползал по стенке. Крис молча встал, ухватил парня под мышки, легко оттащил на кушетку. А я, время от времени начиная хихикать, поведал о своих забавных приключениях. Коломиец слушал и наливался тяжелым мраком. Зато у Ираиды начал восхищенно приоткрываться ротик. За это зрелище можно было многое отдать.
Коломиец прихлопнул тяжелой лапой по столу:
— Так…
Его прервал телефонный звонок.
— Началось, — хмыкнул Крис.
Хасановна сняла трубку.
— Да. Слушаю… Иван Петрович! Вас.
Я взял трубку. Это оказался Илас.
— Доктор, слушай. Я все еще тут неподалеку. Какой-то хрен у вас на крыше что-то делает, я не пойму, что…
— Спасибо, братка!
Я положил трубку и посмотрел на всех:
— Приключения еще не кончились…
У меня потом было много поводов улыбнуться своим словам. «Не кончились…»
Да они только начинались!
Впрочем, на крыше мы никого не обнаружили. Лишь к стойке антенны привязаны были какие-то длинные соломенные жгуты. Вонь от гниющих кошачьих трупиков была страшная…
ГЛАВА 8
Мало кому известно, что первый вариант романа Александра Беляева «Человек-амфибия» назывался «Человек с железными жабрами», героя звали не Ихтиандром, а Прохором, и рассказывалось в этом романе про базу для подготовки подводных диверсантов-разведчиков в Ялте. На следующий день после сдачи рукописи в издательство Беляева вызвали куда следует и настоятельно порекомендовали заменить железные жабры жабрами молодой акулы, исключить всякие упоминания СССР и вообще перенести действие куда-нибудь подальше. Что автор и сделал, к счастью.