— Котенку голову откусит! — обрадовался Дмитрий, но маменька дала ему подзатыльника. История с загрызенным карасем донимала ее куда больше, чем меня. Карась и карась.
На следующий день я надел галоши, взял тяжелые портновские ножницы и залез через забор на нашу электрическую станцию. Царское Село погрузилоось в первородный мрак. Назавтра обо мне действительно говорили все.
Напряжение тогда было не в пример сегодняшнему — вольт пятьдесят.
8
— Вы болван, Штюбинг!
Как и четыре дня назад, сидели на кухне Коминта, теперь уже втроем. Только внуки уже не баловались томагавками, поскольку девочка Ирочка острых предметов боялась, а пытались приучить Гусара к несобачьей команде «Ап!».
— Из-под милиции мы выскользнули чудом, — заканчивал Николай Степанович повествование. — Каина этого, конечно, след простыл.
— У тебя, Степаныч, все чудом, — сказал Коминт.
Илья молча потрогал шишку на темени, причиненную милицейской на излете пулей. Вздохнул.
— И что ты теперь делать намерен? — продолжал Коминт.
— Сколько успел, покопался я в его каморке, — сказал Николай Степанович. — Тайничок там был один очень хитрый. И вот что в тайничке том я нашел:
Он вынул большой никелированный брелок с непонятной эмблемой; к брелоку прикован был медный плоский ключ.
— От сейфа, — сказал Илья. — Абонементского. Сколько у меня таких перебывало. Где всё?
— Абонентный сейф. — поправил Коминт. — Очень похоже.
— Эмблему эту знаешь? — спросил Николай Степанович.
— Никогда подобным не интересовался. Да и зачем мне, посуди? Томагавки хранить? Или фамильные брильянты?
— Скальпы… Узнать сможешь?
— Ну, не сегодня уже. Завтра.
— Завтра: Завтра, брат — это долго. Напрягись: кто-нибудь сейчас — сможет? Делец какой-нибудь или налоговый.
— Да кто у нас тут такое может знать — народ цирковой, безденежный. А впрочем, постой! Администратор наш, Иона Измаилович — человек опытный, еще с Гали Брежневой хахалем корешился, два раза сидел!
— Так и я Иону знаю! — восхитился Илья. — Я у Бориса с ним как раз и встречался. Смешной мужик!
— Ну, тесен мир, — сказал Николай Степанович. — Пошли к твоему Ионе. Во чрево китово.
Иона жил в соседнем подъезде и двумя этажами ниже. Дверь его, обитая по новому русскому обычаю железом, лишена была всяких глазков, звонков и ручек.
Коминт начал стучать — и стучал долго.
— Ему бы о душе задуматься! — сказал Коминт, но тут в двери образовалось окошечко размером с половину почтовой открытки.
— Оборону держишь, — сказал Коминт неодобрительно. — Сунут вот тебе ствол в твою амбразуру!
— А это перископ, — похвалился невидимый Иона. — Чего пришел, люди все добрые спят?
— С кем это сегодня люди добрые спят? — поинтересовался Коминт. — С Галкой-каучук?
— Тебе это все равно не грозит, — сказал Иона. — Так что не надувайся. Ладно, заходи.
И дверь медленно начала открываться.
— Да вас тут больше одного? — удивился Иона, впуская компанию. Было Ионе явно за шесть десятков, и круглая его бритая насизо физиономия выражала недовольство — словно к римскому патрицию, только что погрязавшему в оргии, заявился грубый центурион с приказом от императора немедленно вскрыть себе вены в бассейне с лепестками роз.
— Это мы еще ученую собаку не взяли, — сказал Илья. — Здорово, мудило!
— Вот те на те, хрен в томате! А мне Вадик Сочинский звонил — мол, повторил ты в мирное время подвиг Сергея Лазо. Я ему не поверил. Засунешь тебя в печку, как же. Отметить бы надо воскрешение!
— Отметим, как уж не отметить. А чего вдруг решили, что меня… того?
— Да кости, говорят, твои в кочегарке нашли…
— А, это хорошо. Ты только все равно не болтай, что я был у тебя. Найдется еще какой неверующий…
— Постой, Илья. Есть у нас, уважаемый Иона Измаилович, вопрос к вам как к эксперту, — вежливо сказал Николай Степанович. — Не могли бы вы по этому вот ключу определить, где именно находится замочек под него?
— По мужику определить, где его баба… — проворчал Иона, беря ключ и вертя перед глазами. — Хороша задачка… — Он вынул из кармана халата очки, прищурился. — А вы сами-то пытались определить? Или сразу ко мне ломанулись? Нет, я смеюсь с этих людей! Вот же, на торце этой хренотени великим, могучим и свободным написано: «КАКОБАНКЪ».
— Твою мать! — сказал Коминт. — Зря человека с бабы сняли.
— Ты знаешь, где это? — спросил Николай Степанович.
— Я знаю, — сказал Иона. — Нагрели они нас однажды, тружеников арены. Из-за них в Стокгольме белые тигры чуть с голоду не сдохли. Но там крыша — только на танке приезжать…
— Командир, — прошептал, склоняясь к самому уху Николая Степановича, Илья. — Может, зря они жить остались? Стукнут кому-нибудь, со зла или по случаю…
— Вам бы все резать, — вздохнул Николай Степанович. — Не бойся, боец, утром помнить ничего не будут. Поудивляются немного, почему столько рюмок на столе, а потом успокоятся.
— Да? — недоверчиво сказал Илья. — А все же ножичком надежнее.
— А книжку «Как избавиться от трупа?» ты читал?
— Что? — обрадовался Илья. — Уже такие книжки продают?
— Вот на том лотке, от которого вы меня оттащили, такая лежала.
— С ума сдуреть…
Банк взяли сразу после открытия. Служитель враз признал в Николае Степановиче владельца ключа и проводил его в хранилище. Вернулся Николай Степанович обескураженный.
— Пусто? — ахнул Коминт.
Николай Степанович отдал ему кейс.
— Значит, не пусто, — Коминт взвесил кейс на руке.
— Считай, что пусто. Деньги и бумаги, больше ничего. Пошли домой, разбираться будем.
Дома их встретила коминтова Ашхен. Она пыталась выглядеть грозной, но ничего у нее не получалось: улыбку было не сдержать.
— И где вы шляетесь по всей ночи, добро бы молодые были…
— Да мы… вот тут…
— На поправку пошла ваша Лидочка, Николай Степанович, — сказала Ашхен, засияв. — Доктора прямо-таки изумляются.
— Это хорошо, — сказал Николай Степанович. — Это просто замечательно… — мыслями он был далеко. — Я позвоню от вас домой?
— Степаныч… — сказал Коминт укоризненно.
Дома все было по-прежнему. Доктор не обнадеживал, но и не пугал. Что ж…
Николай Степанович предполагал, что его кровь попридержит порчу дней на десять-пятнадцать.
Неделя уже прошла.
— Доктор, я лечу в Штаты за новым препаратом. Мне подсказали в Москве, что есть такой — пока еще неофициальный. Прошу вас, продержитесь до моего возвращения.
— Да мы и так делаем все… — голос доктора был не слишком уверенный.
— Дайте мне номер счета вашей больницы, я переведу деньги. На кровь, на все. И не валяйте дурака, я знаю, что у вас даже зеленки нет… Или лучше не на больницу?
Потом, закончив разговор, повернулся к компании.
— Я в Штаты не полечу, — сразу предупредил Илья. — Меня там каждая собака знает. На трапе возьмут…
— Всю жизнь приходится врать, — грустно сказал Николай Степанович. — В юности врал, чтобы понравиться девушкам. Теперь вру, чтобы понравиться сам не знаю кому… В Штатах нам делать нечего, Илья. Хотя… Что-то ведь происходит, правда? Что-то меняется…
Что-то действительно менялось, медленно, непонятно и неотвратимо. Первый звоночек — в понимании Николая Степановича — раздался в тридцатом, когда при переходе из рума московского в рум провиденский пропал Яков Вильгельмович, пропал с ценнейшим грузом, и миссию его пришлось продублировать Гумилеву на памятном пароходе «Кэт оф Чешир»…
Когда я был влюблен.... (Атлантика, 1930, апрель.)
Вечерами мне казалось, что я плыву на чумном корабле. В ресторане нас собиралась едва ли десятая часть, самые стойкие бойцы. Коньяк, лучшее средство от морской болезни, мистеру Атсону наливали во фляжку, которую носил с собой в те годы каждый уважающий себя американский мужчина, и он пил прямо из фляжки, чтобы не расплескивать. Капитан уже объявил, что плавание наше продлится не шестнадцать, а все восемнадцать дней. Для мучеников это был удар.