Потом — почти в полной темноте — машина трогается с места, кавалер, цепляясь за что-то, волочится следом, а на повороте катится куда-то, но куда — Кирдяшкин не видит, потому что самого его уже нет…
ИЗ ЗАПИСОК ДОКТОРА ИВАНА СТРЕЛЬЦОВА
Помню боль, помню дикую ярость. Помню узкое надменное лицо шамана. Потом — оцепление, сирены, допросы… Выручили, конечно, Альберт и Коломиец. Альберту верили, Коломиец вообще был живой легендой. У него похитили племянницу — этого было, в общем-то, достаточно для снятия с нас всяческих подозрений.
Уже потом, пробиваясь сквозь туман, я решил, что с нами тогда разговаривал настоящийследак-фанатик, не из тех обыкновенных, для которых предел амбиций — передать дело в суд и которые судорожно стараются не расширить, не дай бог, створ захвата… я их не виню, я все понимаю, но все же…
От него мы и услышали о сражении между неизвестными бандитами и нигерийскими торговцами наркотиками. Почерк убийств очень схож; вероятно, орудовал один и тот же преступник.
Следак этот… как же его звали? забыл… сопоставил многое: «Лаокоон», гибель Скачка, Сильвестра, пожар на даче у Молоковского шоссе с многочисленными жертвами, эту разборку, привлечение Криса на поиск чего-то настолько секретного, что всей московской прокуратуре просто покрутили пальцем у виска: вы что, парни?.. Во всяком случае, у следака хватило мозгов хотя бы на то, чтобы сказать: здесь что-то нечисто. И не просто нечисто. А с каким-то хитрым подвывертом…
Но это я все вспомнил и сообразил потом; тогда же лишь что-то отвечал: машинально, односложно.
Поздно ночью нас как бы оставили в покое. Нинка-Впотьмах произвела беглый осмотр окрестностей и сказала, что оставлено по крайней мере три поста наблюдения.
К телефонам нашим тоже подключились — ясно, взят заложник, похитители будут требовать выкуп или что там еще… на этот счет у нас не было ни малейших иллюзий.
Крис заперся в своей комнате и никого не пускал. Оттуда доносились скрежещущие звуки.
А под утро он поднял меня с дивана, где я сидел в нелепом оцепенении, и поволок за собой. Пол в кухне был разворочен, зияла черная щель. Из щели несло, как из старой могилы.
— Быстрей, — сказал Крис.
Я спустился. Мелькали фонарные пятна.
— Можно пролезть, — я узнал голос Коломийца. — Грицько уже там.
— Да, Женя, — отозвался Крис. — Иди тоже, подгоняйте машину. Барон, посветите сюда… Ага. А где большая сумка? Вот, нашел…
— Куда мы? — спросил я.
— Я их засек. Они опять кого-то зарезали. Совсем недалеко.
Я так и не понял, куда мы приехали. Было еще темно. Часа четыре. Забор, раскрытые ворота, низкие крыши, стоящие прямо на земле, одинокий фонарь вдали. Пахло все той же старой разрытой могилой. И тянуло холодом — не обычным предутренним, а подземным.
— Поздно, — сказал Крис. — Уже никого…
Мы бежали куда-то вниз, потом по какому-то коридору из низких дощатых стен, достающих едва ли до плеч, потом еще вниз, в короткий бетонный бокс…
Покойник еще покачивался. Душно воняло кровью.
— Не успели, — повторил Крис. — Ну…
В голосе его было что-то отчаянное. Казалось, он на что-то решается.
— Ждите меня здесь!
Мы остались: оба Коломийца, барон и я. Только сейчас я понял, что мы вооружены до зубов, — и вспомнил, как и когда распределяли оружие. В частности, у Коломийца был тот зловещий гипнотизирующий чемоданчик, а у меня — трофейный ященковский пистолет с теми самымипулями и маленький магнитофон с кассетой, где записано заклинание, ненадолго поднимающее и позволяющее допрашивать мертвецов…
Здесь мы собирались драться всерьез — но не успели.
Совсем немного не успели.
Вернулся Крис. С саксофоном в руках.
— Я попробую, — сказал он. — Ее вели здесь, это точно. Если получится…
Он больше ничего не сказал. Было страшно тихо. Потом он заиграл.
Мелодия была незнакомая — и такая пронзительная, что меня затрясло. А Крис играл. Что-то происходило — со мной или вокруг меня — не знаю. Но что-то происходило.
Он играл. Звук заполнял все.
В конце концов, ничего не осталось, кроме музыки. Жуткой, нечеловеческой, гениальной музыки.
Ничего не осталось.
Ничего…
Лишь один звук, тянущийся вечно. Под таким напором не устояли бы и стены.
И дверь открылась. Непонятно было, почему я это понял — вроде бы ничто не изменилось. Но я понял, и Крис понял, и остальные поняли тоже.
Он опустил саксофон.
— Пошли…
Первым шагнул барон, за ним Коломиец. Они остановились по ту сторону и оглянулись. Казалось, что они стоят за чуть вибрирующей стеклянной стеной. Или ледяной. Или нет — за сплошной тонкой пленкой льющейся воды.
Дед Грицько подхватил пулемет и шагнул следом. За ним — я.
Это было действительно похоже на проход сквозь завесу из множества льющихся струй…
Марков растолкал Терешковых:
— Пора…
Общежитие — длинное неряшливое пятиэтажное здание с темными коридорами и облезлыми дверями — вроде бы спало. Хотя как эти люди отличают день от ночи?.. Пасмурно, светло, ветер лупит в окна крупными холодными каплями дождя…
На выходе их никто не остановил. Охрана, должно быть, делала дело скверно: во всяком случае, откуда-то доносились шальные пьяные разговоры. Там, наверное, хватали друг друга за грудки, жарко дышали в лицо…
Под небом было пронзительно холодно. Странно, что до земли долетала вода, не лед.
Туда, показал рукой Терешков-старый.
По деревянным мосткам, местами раздавленным тракторами или грузовиками, местами заваленным то какой-то белесоватой дрянью, то тускло-серыми, в выбоинах, слитками, — они пробирались в жутком лабиринте, больше всего напоминающем затоваренный порт. На морскую тематику намекали и разноцветные контейнеры, расставленные в два и в три этажа, а также сваленные в огромную кучу якоря и якорные цепи…
Иногда они утыкались в тупики, но методично возвращались и продолжали путь.
Примерно через час таких блужданий, обогнув исполинский штабель готовых рельсовых сборок, они оказались у зеленого щитового домика под острой ярко-оранжевой, пылающей на общем фоне крышей. За домиком стоял курносый зеленый вертолет.
— Ну вот, — тихо сказал Терешков-старый. — Я знал…
Пригибаясь, как под обстрелом, они пересекли открытое место и залегли под тощим вертолетным брюшком, почти прикрытые мокрой травой. Выждали. Тишину ничто не нарушало. Потом Терешков-старый осторожно поднялся и стал возиться с дверью. Щелкнул замок…
В салоне пахло бензином и было еще холоднее. Марков и Терешков-молодой устроились сзади, на мягком и даже почти удобном сиденье. Бензину полбака, это хорошо, а вот полоса короткая, бормотал Терешков-старый, бодро щелкая тумблерами, ну что, попробуем с места… и сначала что-то негромко загудело впереди, а потом гортанно заклекотало сзади, и лопасти винта медленно пошли по кругу. Раздались пофыркивания, кашель, глухие выстрелы — машину затрясло, лопасти понеслись быстро, быстро, еще быстрее — и слились в сплошной прозрачный круг, мотор прокашлялся и ревел теперь ровно и мощно, трава вокруг легла и только дергалась под ударами вихря. А потом Марков увидел, что из домика выбегает голый по пояс человек с автоматом в руках.
Марков ткнул пилота в плечо: смотри!
Полуголый был сколько-то секунд растерян, но потом сориентировался: упал на колено и поднял автомат к плечу.
До него было метров пятьдесят. С такого расстояния промахнуться невозможно. А тонкие стенки кабины не спасут от остроносых пуль со стальным сердечником…
И — не двинуться. Не нырнуть в кусты, не зарыться в землю. Марков ощутил себя распятым.
Терешков-старый двинул какой-то рычаг, вертолет подпрыгнул, повернулся градусов на девяносто и снова бухнулся на колеса. Полуголый дал первую короткую очередь нарочито мимо, но, когда вертолет вновь приподнялся над землей, открыл огонь на поражение.
Марков увидел, как вокруг дула образуется светлый цветок с черным кружком в центре — летящей к нему пулей. Ничего себе, подумал он, я это вижу, она летит в меня — медленно-медленно… почти плывет… и не уйти. Как странно…