— Вам следовало сдаться в плен, — сказал я.
— Возможно, сэр. Но сначала мы надеялись выбраться, а потом стало некому сдаваться. Потом появились эсэсовцы. Не ваффены, нет. Черные эсэссовцы. На мотоциклах. И…
— Понятно, — сказал я.
— На знаю, сэр, понятно ли вам. Видите ли, я брал замок Ружмон. В Нормандии.
Там были черные эсэсовцы и две тысячи беременных женщин. В подвале стоял железный идол с открытой пастью…
— Я был в замке Ружмон, — сказал я. — Наверное, сразу после вас.
— Ребята, которые штурмовали замок, потом вообще не брали пленных. А я перерезал глотку эсэсовскому генералу, и мне стало как-то проще.
— Генерал был маленький и чернявый?
— Ага. Истиный ариец из Бронкса.
— Глотку ему резали не раз, — сказал я. — И на костре жгли. Ему это как слону дробина.
— Вы знали его, сэр?
— Мы как раз занимаемся им и ему подобными.
— Так у немцев это что — всерьез?
— Более чем. Сенат не стал бы тратить деньги на шарлатанов.
— И этот немец, — Чарли кивнул на застонавшего Рана, — имеет какое-то отношение?..
— Да. Но он на нашей стороне. Давайте-ка займемся им…
И мы занялись Отто Раном. А потом мы занялись Марлен. А потом — остальными ранеными. А потом наступило утро.
Выше облаков гудели самолеты, и вдали гремели разрывы тяжелых бомб.
Впереди шел сержант-канадец. Не подумайте, сэр, что я не хочу тащить носилки, сказал он смущенно, но меня считали лучшим браконьером к югу от Калгари.
Каковы же худшие, подумал я, вспомнив вчерашний треск и сопение, но ничего не сказал: нести Марлен я бы ему и подавно не доверил. Да и не только ему…
— А ведь я эту тетку знаю, — сказал Нат, который держался за носилки сзади.
— Я тоже, — сказал я. — Не сбивай дыхание…
Твое счастье, что она не слышала про «тетку»…
До места нашей «пещерной стоянки» мы добрались быстро — едва ли не быстрее, чем вчера добирались до фургона, хотя вчера шли под гору, а сегодня — в гору.
Но дальше начались препятствия. Камни за ночь обледенели, и подниматься по этому каскаду невысоких, но очень скользких горок было трудно и нам, несущим носилки, и тем раненым, которые шли своим ходом. Отто стонал, Марлен молчала. Иногда мне казалось, что она перестает дышать. Но потом — прорывался кашель…
Наконец, мы выбрались из каменного лабиринта.
Дальше пошло легче. Даже снег здесь был плотнее и не проваливался так, как внизу. Ели метров тридцати в высоту с изогнутыми от постоянных ветров вершинами росли по склонам лошины. Под пологом одной такой ели мы остановились передохнуть.
— Далеко еще? — спросил я.
О'Лири посмотрел на схему.
— Сейчас будет камень…
Но камень мы не заметили под снегом. К счастью, О'Лири, браконьер— первопроходец, споткнулся о него и грохнулся во весь рост. Рукавом он смахнул снег с блестящей поверхности…
— Отсюда — сорок шагов на север, — сказал он, не вставая. — А что тут написано?
— «Направо пойдешь — женят, налево пойдешь — замуж выдадут, прямо пойдешь — о камень навернешься,» — процитировал я по памяти. — У вас же ирландская фамилия, неужели вы не узнаете письма своих предков?
— Черточки дурацкие, — сказал сержант, поднимаясь. — Неужели вы все это знаете?
— Долг службы. Ведите, сержант.
— А нам ведь направо, — сержант огляделся. — И что, я всю жизнь женатым ходить буду?
— Так гласит вековая мудрость, — вздохнул я. — Считайте шаги, сержант.
— Это приказ, сэр?
— Да, это приказ.
Оглядываясь на нас, он отсчитал сорок шагов. Остановился.
— О! — сказал он изумленно. — Да тут проход!
Как оказалось, печи-голландки топить умеет только русский человек. О'Лири и негр Дуглас натаскали из подвала кучу дров. Иней уходил со стекол, обращаясь в пар. И скоро стало по-настоящему жарко.
— Мне кажется, леди уже чувствует себя лучше, — сказал негромко Чарли. — Этот пенициллин и вправду творит чудеса.
Дело было не только в пенициллине, но я не стал уточнять.
Отто на минуту пришел в себя, огляделся — и спокойно уснул.
Дом его ни в коей мере не напоминал жилище последнего немецкого романтика.
Очень чистенькие беленые комнаты, на резных деревянных полках красуются расписные декоративные тарелки. Ходики стояли: гиря опустилась до полу. Пол застелен вязаными крестьянскими ковриками. Позеленевшее от времени медное распятие в углу. Тяжелые дубовые табуреты с прорезью посредине.
Крахмальная скатерть на столе. Комод у стены оккупирован фарфоровыми пастухами и пастушками. Единственная картина в доме была отнюдь не «Островом мертвых» Бёклина, а изображала богобоязненную семью немецких поселян, после трудового дня усаживающуюся за стол. И везде салфетки и полотенца с вышитыми на них готическим шрифтом изречениями народных мудрецов.
— Извините, сэр, — Дуглас, рассматривавший все это с изумлением и тревогой во взоре, обернулся ко мне. — Не знаете ли вы, что здесь написано? Вдруг, не дай Господь, это языческие заклинания, и мы все попадем в ад, потому что видели их? Чарли рассказывал, что эти наци — чистые сатанопоклонники.
— Это заклинания, но не языческие, — сказал я. — «Карты и кружка доводят до бедности.» «Смерть подстерегает везде, и на празднике, и на балу.» «Мужчина без женщины словно голова без тела.» «Лучше десять завистников, чем один сострадалец,» «Лучше дважды измерять, чем один раз забывать.» «Каков человек, такую ему и колбасу жарят.» «Шалость редко приводит к добру.» «Говори правду, пей чистую воду, ешь вареную пищу.» «Большая дубина набивает большие шишки.» «Если бы кто-нибудь захотел зарыть правду, ему потребовалось бы много лопат.» «Слишком много искусства пользы не приносит.» «Любовь и ум редко идут рука об руку,» «Хорошо пережеванное — наполовину переваренное…»
Сумрачный германский гений вогнал всех в задумчивость. Наконец Дуглас сказал…
— Да-а: Неудивительно, что эти джерри взбесились и решили завоевать мир…
О'Лири почесал в затылке…
— Не знаю, как там лопаты, а от кружки и картишек я бы сейчас не отказался.
И все ожили.
В подполье висели окорока, лежали головки сыра. В ларе, расфасованные по полотнянным мешочкам, хранились сухари. О'Лири безошибочно определил под мешковиной зеленоватую длинную бутыль чистого, как слеза младенца, самогона.
Нат устроился на чердаке — наблюдать.
— Знаете, дядя Ник, — сказал он, когда я забрался к нему, — странно все это.
— Что?
— А вот: ни самолетов здесь не слышно, ни взрывов…
— Бывают такие места, — сказал я. — Ты все равно поглядывай…
Я спустился и застал следующую сцену: О'Лири вытащил из стола калоду Таро и сейчас, слюня палец, выбрасывал лишние карты.
— Сержант, — сказал я.
— Да, сэр?
— Положите колоду на место. Это не игрушка.
— А что такого? Карты и карты. Только масти не так нарисованы.
— В том-то и дело, — сказал я. — Если здесь действительно крутятся черные эсэс, то даже держать в руках Таро — это все равно, что залезть на крышу и размахивать американским флагом.
— Хм. — Он с сомнением посмотрел на карты, потом на меня, потом опять на карты. — Ну, если вы так уверены…
Он собрал карты, сложил их в серебряный футляр, взвесил на руке и сунул в карман.
— Вы ошиблись, сержант, — сказал я. — В комод. Вот из кабинета фюрера я вам разрешаю брать все что угодно.
— Даже веревку, на которой он повесился, — не открывая глаз, проговорил Отто Ран.
— Что он сказал? — забеспокоился сержант.
Я перевел.
— Кто повесился?
— Фюрер.
— А с кем мы тогда воюем?
— Лучшие умы человечества ломают над этим головы, — сказал я.
— Ничего не понимаю, — сержант отошел, явно обиженный и на меня, и на умы человечества.
— Отто, — позвал я. — Вы меня узнаете?
— Голос знакомый, — сказал Ран.
— Если хотите, можете посмотреть.
— Не хочу, — сказал Ран. — Глаза слишком часто лгут.
— Помните Гималаи?