Мэйда тихо рассмеялась, отняла руки от стола и тихо хлопнула в ладоши.

— Ах, как мило! А теперь вы должны нам всё о них рассказать.

Льюис был более чем готов к рассказу.

— Ну, если вы вначале усядетесь — я думаю, что стульев хватит — тогда каждый сможет увидеть, не толпясь у стола.

Мэйда грациозно опустилась на стул, стоявший позади неё, подтянула его ближе и наклонилась вперёд через стол, обнажив до плеч руки без малейшего загорелого пятна, которое могло бы испортить молочную красоту кожи. Некоторые рыжеволосые женщины легко загорают и покрываются веснушками, но есть и такие, на кого солнце не действует. К ним принадлежала и Мэйда. Она могла бы всё лето жариться на пляже, не приобретя ни единой веснушки и ни малейшей смуглости. Поскольку загар был в моде, она иногда наносила соответствующий макияж, но в течение последних нескольких недель предоставила свою кожу природе и получила вознаграждение в виде одобрения Льюиса Брэйдинга. Безусловно, на фоне чёрного бархата и под ярким верхним светом она производила попросту ослепительный эффект. Чарльз, казалось, думал именно так. Он рассеянно бросил: «Потрясающе, правда?» — и отошёл, чтобы занять место рядом с ней. Возможно, его поманил взгляд — Мэйда на мгновение оглянулась.

Стейси села в конце стола. Справа от неё устроилась Хестер Констэнтайн. Рядом с ней — семья Браун, молодые люди среднего возраста, который позволяет участвовать во всём, что затевают дети; затем Чарльз, Мэйда, Джек Констебль, Лилиэс Грей, Майра Констэнтайн и леди Минстрелл. Весь этот блеск не отразился на Лилиэс. Драгоценности, бьющая через край жизненная сила Мэйды придали Лилиэс сухой и бесцветный вид. Уродливая старая Майра выглядела неизмеримо лучше.

Майра произнесла своим низким голосом:

— Давайте, Льюис, мы готовы! Пусть занавес поднимут!

Не то, чтобы она пропела последние слова, но мелодия «Паяцев» послышалась достаточно отчётливо[49].

Льюис повернулся и изобразил лёгкий, но жёсткий поклон.

— Вы уже всё это слышали раньше, — осуждающе процедил он.

Майра весело рассмеялась, прищурив глаза.

— Нет ничего нового под солнцем, как говорится[50]. Но я не устаю от старых вещей — старых песен, старых друзей, старых времён — так что хватит скромничать. Доставайте товары из-под прилавка!

— Вряд ли из-под прилавка, моя дорогая Майра, — отпарировал Льюис и, погрузив руку в сверкающую кучу перед собой, поднял вверх кольцо. Квадратный изумруд ярко сиял между сверкавшими бриллиантовыми выступами.

Мэйда, охнув, вытянула руки. И перед дюжиной завистливых глаз Льюис опустил кольцо ей на ладонь.

— Наденьте его и посмотрим, как оно выглядит.

Она надела его на средний палец левой руки. Выглядело великолепно. Льюис кивнул в знак одобрения.

— Женщины с вашим цветом всегда должны носить изумруды — они подчёркивают зелёный цвет их глаз.

Мэйда подняла длинные тёмные ресницы.

— Но мои глаза не зелёные. Они ореховые.

Собеседники ни на кого не обращали внимания. Брэйдинг сказал:

— Я видел, что они — зелёные. Если бы вы носили изумруды…

— У меня их нет. — Её глаза снова обратились к кольцу.

Льюис сменил низкий конфиденциальный тон, который только что принял.

— Очень красивый камень, и у него интересная история. Помните убийство Грейстерс? Вы должны, Майра.

Майра Констэнтайн кивнула.

— Ну, раз девушка попросила… — начала она. — Тысяча девятьсот семнадцатый, не так ли? Джонни Грейстерс получил увольнительную, вернулся домой и обнаружил, что его жена спуталась с другим парнем. Пристрелил их обоих и выпрыгнул из окна пятого этажа, когда в дом ворвалась полиция. Я знала Джонни — в нём и на пенни злобы не было, пока эта баба не свела его с ума. Вы хотите сказать…

Льюис Брэйдинг улыбнулся.

— Да, это её обручальное кольцо. Моё последнее приобретение. Так, а теперь кое-что, чего вы ещё не видели! — Он наклонился через стол и стащил кольцо с пальца Мэйды. — Вот этот браслет… — он поднял золотую полосу шириной около двух дюймов, инкрустированную бриллиантами и рубинами, — он связан с Биркенхедом[51]. Я купил его двадцать пять лет назад у внучки женщины, которой он принадлежал. А эта заколка для волос — нет, не красивая и не ценная. Просто небольшая брошка с жемчужной каймой, но она отправила на эшафот отравительницу миссис Мэннинг. Её повесили в одеянии из чёрного атласа, и после этого целое поколение никто не носил одежду из этой ткани.

Хестер Констэнтайн, в изнеможении облокотившись на Стейси, произнесла дрожавшими губами:

— Я бы не прикоснулась ни к одному из этих камней, даже если бы мне заплатили.

Стейси не могла с ней не согласиться. У каждой из драгоценностей, демонстрируемых Льюисом с такой гордостью, была история, и каждая история полна крови и слёз. И нельзя сказать, чтобы он повествовал обо всех этих событиях с каким-либо драматизмом. Убийство, возмездие, ревность, ненависть, месть — сухой голос Брэйдинга низводил эти явления к обыденности, и тем самым они становились ещё ужаснее, потому что все мы живём именно в обыденной обстановке. Великие, всесокрушающие страсти хороши с другой стороны рампы в несуществующих краях драмы и романтики, но когда убийство спускается со сцены, садится рядом с вами на галёрке или в партере, а то и сопровождает вас в респектабельный пригородный дом, то сердце сковывает ледяной, неприкрытый ужас.

Льюис продолжил свой сольный концерт, и Стейси чувствовала, как на сердце у неё становится всё холоднее. Это ожерелье принадлежало обычной девушке из уютного домика. Она застрелила мужчину, потому что он бросил её ради другой женщины… Эта искрящаяся пряжка застёгивала накидку знаменитой куртизанки викторианских времён. Она начала свою жизнь бедной девушкой на мельнице. И закончила её на грязной соломе долговой тюрьмы. А в промежутке между этими двумя событиями она ослепляла глаза и терзала сердца своих бесчисленных товарок…

— Я ненавижу их, — промямлила, дрожа, Хестер Констэнтайн. Льюис Брэйдинг, вероятно, услышал эти слова. И посмотрел на неё с холодным негодованием, что произвело очень неприятное впечатление. Хестер, казалось, ничего и не заметила, но Стейси почувствовала, как она содрогнулась. В Льюисе Брэйдинге было нечто…

Он поднял сверкающую брошь.

— Очень немногие женщины способны ненавидеть ювелирные изделия, — сказал он. — Конечно, бриллианты подходят не всем. — Его взгляд жёстко хлестнул Хестер и вернулся к украшенной драгоценными камнями брошке. — Прекрасно, не правда ли? Брошь Марциали — пять идеально подобранных бриллиантов по четыре карата, укреплённых на планке. Свадебный подарок Джулии Марциали от её мужа в 1817 году. Она носила эту брошь, когда три года спустя муж зарезал и её, и её любовника. Это событие произвело большое впечатление в Риме, но, поскольку граф совершил самоубийство, его не удалось отдать под суд. А сама Джулия была незаурядной красавицей из благородной сардинской семьи. Странно думать, что эти яркие камни заливала её кровь.

— Не надо! — пролепетала Хестер Констэнтайн. Брауны, сидевшие поблизости, не стали заходить так далеко, полагая, что им, в общем-то, наплевать на подобное.

— Очень изящная, и, вероятно, стоила больших денег, — любезно произнёс мистер Браун. — Но я не хотел бы подарить своей жене что-либо, связанное с такими неприятными ассоциациями. — На что миссис Браун с содроганием ответила:

— И я бы не стала носить эти украшения, Томми, если бы ты подарил их мне.

Мэйда искоса взглянула на неё.

— Да ну? — спросила она. Затем бросила взгляд на Льюиса: — Вы собираетесь поверить ей на слово? Лучше не стоит — она может и передумать. И предупреждаю: не рассчитывайте на то, что я откажусь от чего-либо, потому что в этом изделии кто-то был убит. Я обожаю эти прекрасные вещички. — В голосе чувствовалось истинное обожание. Руки Мэйды потянулись к ожерелью, которое Брэйдинг только что поднял с подноса. — О, Льюис, позвольте мне надеть его — пожалуйста, только на мгновение!