Это самый странный театр из всех, где Анне доводилось бывать. Прежде она посещала только классические постановки, на которые смотрела из роскошных отцовских лож. «Диковинка» же куда камернее, экзотичнее. Это не храм искусства, а местечко, где пытаются удивить и даже напугать зрителей. Темные стены, скелеты в нишах, черные вороны над головами, тряпичные белые привидения, парящие под потолком.

Братья Грушинские тоже поражают воображение. Степан, высокий и худощавый, в элегантном фраке и тонких черных усиках, кажется чрезвычайно подвижным и нервным. Макар — коренастый молчун, и Анне хватает одного взгляда на крупные мозолистые руки, чтобы узнать в нем брата-механика.

— Это вы создали кукол? — уточняет она, беспардонно задирая подол Солохи, чтобы оценить скелеты из стали и сложные часовые механизмы.

Лыков с неожиданной скромностью отворачивается.

— Мои, — соглашается Макар. — Но я их такому не учил. Вы только гляньте!

Он спускается в яму перед сценой, где вместо оркестра расположен сложный агрегат управления. Дергает за рычаг, и панночка в белой сорочке вылетает из гроба, растопыривает в разные стороны руки и начинает задорно петь, прыгая в воздухе из стороны в сторону: «Фигаро здесь, Фигаро там». Это настолько нелепо, что Анна хохочет и даже не может вспомнить, когда так смеялась — в полный голос — прежде. Возможно, в детстве, до того, как мама…

Жесткие пальцы впиваются в локоть. Черт бы побрал Лыкова и его манеру вести беседы!

— Вы с ума сошли, — шипит он ей на ухо, — вспомните, наконец, что мы на службе!

Степан Грушинский — тот брат, что нервный и во фраке, — драматически хватается за голову.

— Это катастрофа, — стонет он, — вы представляете, что творилось в зале на вчерашнем представлении? Даже гимназистки оглушительно свистели и кричали… Современные барышни порой ведут себя хлеще разбойников!

— А когда кузнец Вакула начал скабрезностям сыпать, мы и сами чуть со стыда не сгорели, — бурчит Макар.

— Да поди сами всё устроили ради бесплатной шумихи, — обвиняет их Лыков, отчего оба брата с совершенно одинаковым возмущением всплескивают руками.

— Нас же и вовсе закрыть могут! — причитает Степан.

Анна уже почти привычно освобождает из лыковской хватки локоть, подходит к замершей Оксане — в отличие от других кукол, ее мордашка нарисована куда лучше, а одежда пошита куда красивее.

— Нарядная, — замечает она, расстегивая завязки на спине, чтобы добраться до нутра.

— Да это Кольки нашего, балбеса, барышня расстаралась, — объясняет Степан. — Колька, стало быть, Макара сын, в голове один ветер. Только развлечения да гимназисточки, да вон с друзьями то на Невском, то в Летнем, поди удержи дома. Велосипед себе прикупил, всё потеха ему! А нам переживай, что кости переломает…

— У меня тоже велосипед, — возражает рыжий Феофан, до этого с некоторой робостью поглядывающий на грубо размалеванных чертей, выстроившихся в ряд. — Отец его даже благословил и заверил паству, что бесов под седлом не обнаружено. Анна Владимировна, хотите, я вас научу?

— Что это такое? — шепотом спрашивает она у Макара, который как раз вернулся на сцену, чтобы помочь ей с механизмом куклы.

— Двухколесная игрушка, — поясняет он, — читал давеча в журнале, что страшно вредная для женского здоровья…

— Ничего не игрушка, — обижается Феофан, но тут его зовет Лыков, нашедший за кулисами уборщицу и решивший ее допросить. Степан спешит на помощь испуганной бабке.

Анна и Макар остаются вдвоем в окружении притихших кукол.

— Вот, полюбуйтесь, — он указывает на ржавую жестянку, которую неизвестный вредитель засунул в Оксану вместо звукового цилиндра. — Это даже оскорбительно: использовать такую дрянь.

Анна аккуратно, чтобы не порезаться, достает жестянку.

— Удивительно нудная работа, — она указывает на сложный рисунок перфорации, местами очень небрежный. Должно быть, панночка изрядно фальшивит. — Обычно такое делают на конвейере. А тут вручную… должно быть, это заняло уйму времени.

— Зря потраченного времени, — сердится Макар. — Звуковые цилиндры нынче можно купить где угодно, кому понадобилось заниматься такой кустарщиной?

— Тому, у кого нет денег, — хмыкает Анна. — А это у нас что такое?

Она извлекает грубо спаянный комочек из медной проволоки, обмотанной вокруг толстого гвоздя. К нему прикручены две латунные пластинки.

— Какая-то новомодная штука, — жалуется Макар. — Я так и не понял, для чего она понадобилась.

Анна на мгновение проваливается в прошлое: подобные опыты они с отцом ставили, когда ей было двенадцать. За окном валил снег, в детской ярко горел огонь, а лампочка зажигалась, когда Анна соединяла контакты — те же два гвоздя, только яркие, блестящие.

— Самодельное реле, похоже, — она крутит его в руках, — примитивное, но рабочее. Думаю, наш вредитель пытался заменить механическую передачу на электрическую. Электромеханическое управление… Как амбициозно! Больше таких штуковин нет? Вы, наверное, за ночь каждый механизм под лупой рассмотрели?

— Весь театр вдоль и поперек облазил, больше нет. Хотите знать, как устроено другое бесстыдство? Тяп-ляп! — Макар вскрывает рогатую куклу с длинным хвостом и копытами: — Родной кулачок заменил на грубую самоделку. Выточено как будто топором, у меня аж глаза закровоточили… Видите, теперь черт не отшатывается, а наоборот, к Оксане тянется. И выходит, что целуются.

— Что за детские выходки, — Анна ставит самодельный кулачок рядом с ржавым цилиндром, кладет между ними реле. Прищуривается, вчитываясь в неповторимый след, который каждый механик, пусть и плохонький, оставляет за собой. — Хотите, я распишу вам натуру вашего вредителя? Он нетерпеливый и неусидчивый, однако упрямый. Неглупый, но поверхностный. Хорошо знает, как устроены ваши куклы. Тяготеет к театральным эффектам, возможно, хочет произвести впечатление… Мы с вами мастера старой школы, получили академическое образование. А вот ваш вредитель или самоучка, или еще очень молод, зато он интересуется новинками, такими как реле…

И замолкает, не договорив: или как неведомой ей двухколесной игрушкой под странным названием «велосипед». Анна знает всё про то, как иногда хочется взбунтоваться против отца.

Макар краснеет, когда до него тоже доходит, чей портрет ему тут расписывают.

Она никогда не видела его сына Колю с ветром в голове, но живо помнит, как ей хотелось, чтобы Раевский оценил ее ум и навыки. Интересно, барышня, которая разрисовала лицо Оксане, была вчера в зале? Хохотала вместе с остальными?

— Анна Владимировна, — Лыков возвращается в зал, — мы долго намерены возиться с такой ерундой?

— А мы закончили, — она едва-едва улыбается Макару. — Грушинские забирают свою жалобу — оказывается, тут дело не в конкурентах. Они сами сэкономили на звуковых роликах, купили с рук подделки, вот и получилась ерунда. Да и крысы погрызли часть оборудования.

— Какие услужливые крысы, — Лыков усмехается. Ему неинтересно в этом театре и неинтересно, что будет написано в отчете. Всё, чего он хочет, — быстрее закрыть дело и убраться отсюда. — Славное заключение, механик Аристова. Если бы мы подтвердили обвинения Померанцевой-Свешниковой, то какую мороку бы себе обеспечили! Статьи о нарушении общественной нравственности обладают размытыми формулировками, всяк судья трактует их, как ему в голову взбредет. Начиналась бы долгая, нудная тяжба с привлечением свидетелей. А халатность… Покажите мне того, кто в России дела ведет иначе? Пускай штраф заплатят — и делу конец.

Макар, прячась за ширмой, к которой пришиты звезды, благодарно целует Анне руку.

От поцелуя ее рука полыхает всю дорогу в контору. Наверное, она поступила правильно, не выдав юного Колю полиции, пусть Грушинские разбираются по-семейному. Хотя Архаров, разумеется, ее бы не одобрил. Уж он-то никогда не был склонен к сочувствию.

Снова и снова вспоминаются слова Озерова: «Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил…» Неужели и у нее такое появится со временем? Она, конечно, всего лишь механик, но ведь и от ее заключения кое-что зависит.