В мастерскую Анна возвращается совершенно расстроенной. Вешает козий платок и пальто на вешалку, достает формуляры, берется за отчет.

— Как вам угодно, Виктор Степанович, — заявляет тут же, роняя перо, — а этак нас любой преступник скоро вокруг пальца обведет.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев, распрямляясь над верстаком.

Она выкладывает перед ним самодельное реле из Оксаны:

— Что это, по-вашему, такое?

— Медная проволока и ржавый гвоздь, — пожимает плечами старый механик.

— Электромагнитное реле. Мальчишка-гимназист, балбес, собрал его в сарае! Он пытался электрифицировать куклу, понимаете? Мы с вами возимся с пружинами и кулачками, а они уже мыслят цепями и замыканиями!

— Они — это наши душегубы, стало быть? — Голубев задумчиво спускает с макушки очки, разглядывает Колину поделку скептически, но внимательно. — Так что вы хотите, голубушка! Голь на выдумку хитра…

— Учиться хочу, — угрюмо сообщает Анна, возвращаясь к своему отчету. — Мне ведь, Виктор Степанович, целых восемь лет наверстать надобно, а с этапом и судом — и все девять! Да только в библиотеку-то не набегаешься.

— Эк вы с Петькой дружно закукарекали, — сердится он. — Вынь ему да положь подписку на «Электричество для всех»… А кому идти к Архарову с протянутой рукой? Голубеву!

— Я сам пойду, — Петя порывисто вскакивает. — Подумаешь, Архаров, не сатана ведь! Ваша механика — вчерашний день! В приличном обществе только и говорят об Эдисоне!

— В каком таком обществе, Петр Алексеевич, вы ошиваетесь? Вон Анна Владимировна уже наигралась в общество…

— Перестаньте запугивать моей судьбой Петю! — требует Анна. — Хотите, мы с ним вдвоем к Архарову сходим? В конце концов, Александр Дмитриевич, кажется, твердо намерен добиться успеха. А куда ему без подкованных специалистов?

— Делайте что хотите, — сдается Голубев. — Только меня не приплетайте.

— Вы его боитесь, что ли? — не без снисходительности уточняет Петя.

— Поработайте с мое, а потом идите признаваться начальству, что чего-то не знаете! — совсем распаляется Голубев. — И кому понадобится старый пес, который не может выучить новых трюков?

Анну обдает горячей волной понимания: несмотря на разницу в возрасте, они с Голубевым пронзительно похожи. Два механика, напуганные нагромождением новых открытий, за которыми уже не успели. Она откладывает свой отчет и предлагает миролюбиво:

— Заварить вам чаю, Виктор Степанович?

— Не подлизывайтесь, Анна Владимировна, — он вовсе не склонен смягчаться, но тут же спрашивает, вроде как безо всякого интереса: — Так куда, говорите, вы с Лыковым ездили?

Она рассказывает, пока хлопочет с кружками и чайником, и Петя смеется, слушая ее описания взбесившихся кукол.

«Фигаро здесь, Фигаро там» — вместо гипсового лица панночки, Анне всё мерещится Раевский, который мельтешит среди юбок, легко ломая то одну женщину, то другую. Анна с трудом фокусируется, не теряет голоса, заканчивает историю. А если ее веселье и чрезмерно, то кто это заметит.

Даже Голубев улыбается, когда речь заходит о крысах.

— Борис Борисович отличный сыщик, — заключает он, — но только если видит перед собой настоящее дело. Вот тогда он вгрызается в него, как голодный волк. А на всякую ерунду не любит себя разменивать, тут уж ничего не попишешь.

— Придется поверить вам на слово, — Анна ставит на чертежный стол чайник, — потому как ничего, кроме ерунды, нам с Лыковым еще долго не доверят.

— Вот и меня на убийства не берут, — огорченно поддакивает Петя, доставая из ящика кулек конфет. — Я уж второй год на службе, а всё одно кассовые аппараты собираю и разбираю.

И столько в нем неудержимого желания поскорее начать самую настоящую взрослую и полную приключений жизнь, что Голубев даже не читает нотаций о том, что в убийствах нет ничего увлекательного.

На совещании об их поездке в театр даже не упоминается — такая текучка никому не интересна. Это Анну прошибло самодельным реле до печенок, а жизнь отдела СТО бурлит вокруг совсем других дел.

Прохоров подробно отчитывается о том, как идет расследование о деле купчихи Штерн, и это уже скучно ей: допросы, расспросы, предположения… Ей достаточно того, что она понимает, как произошло преступление, а уж кто подкинул бонбоньерку в хранилище, дело десятое. Работа механика тут закончена.

Анна прислушивается к обсуждению, всё отчетливее осознавая свое место — в мастерской, и круг своих забот — механизмы. То, что она так сильно ненавидела в юности, теперь похоже на якорь, который не позволяет ей заблудиться в захлестывающих волнах переживаний. Прошлое алчное, оно щелкает зубами, готовое проглотить ее без остатка. И пока все ее силы уходят на то, чтобы не думать и не сожалеть. Ей даже неинтересно, что станет с отцовской империей без наследницы. Возможно, все заводы отойдут государству — ну и пусть.

На Архарова она не глядит, но чистый рукав его служебного сюртука так и бросается в глаза. Анна не пытается понять, почему он передумал увольнять ее, — потому, что она не пыталась помочь Раевскому, или из-за ее обещания больше не нарушать закон. Что она знает совершенно точно — этот человек страшен. Он бьет в самое больное место, по-живому, наверняка.

Наконец совещание заканчивается, и Анна одной из первых встает с места. Ей трудно с Архаровым в одном кабинете — столько гнева, столько невысказанного давит на грудь, что хочется побыстрее глотнуть свежего воздуха.

Однако Петя продолжает сидеть на месте и тихонечко тянет ее за подол, привлекая к себе внимание. Анна оглядывается сначала недоуменно, а потом обреченно возвращается в свой угол. Голубев смотрит на них сердито, однако тоже остается в кабинете, нахохленный, как мокрый после дождя воробей.

— Господа механики? — Архаров вопросительно задирает бровь.

— Александр Дмитриевич, — взволнованно тараторит Петя, растерявший вдруг весь свой апломб, — Анна Владимировна восемь лет отбывала каторгу!

Это заявление заставляет Голубева страдальчески морщиться, как будто при нем наступили кошке на хвост.

— Изволите жаловаться, Петр Алексеевич? — вкрадчиво уточняет Архаров, и Анне даже в этом, в общем-то обычном, вопросе мерещится угроза. Да что ж это такое, сущее наваждение.

— Что? — смущается Петя и тут же звонко хлопает себя по лбу. — Ах, ну разумеется, я жалуюсь. Барышня за эти годы не только отстала от науки, но и прежние знания растеряла…

Голубев резко пинает по колену. Мальчишка ойкает и замолкает.

Архаров подпирает подбородок рукой, терпеливо ожидая, когда ему внятно объяснят, что именно от него требуется.

Анне невыносимо хочется вывести отсюда Петю за ухо и поставить балбеса в угол.

— Дело в том, — вступает Голубев, — что Анну Владимировну сегодня сбило с толка простейшее электромеханическое реле, — и он делает рукой жест, мол, речь идет о сущем пустяке для настоящих специалистов.

Анна выросла в мужском мире и много раз видела, как инженеры и управляющие топят друг друга, до смерти боясь признаться в ошибке или в том, что чего-то не знают. А тут единственная женщина в отделе — удобная мишень, но ей плевать, в каком свете ее выставляют.

— Так и есть, — она открыто встречается глазами с Архаровым. — Виктор Степанович и Петр Алексеевич — люди опытные, с хорошей практикой. Им достаточно тех знаний, что они уже получили. Мне же моих явно недостаточно.

Петя и Голубев переглядываются, осознавая, что сами себя загнали в ловушку. Теперь весь фокус только на Анне. Впрочем, скорее всего дело закончится журналами на весь отдел, так что все останутся в выигрыше.

— Понятно, — Архаров дергает из стопки лист бумаги, быстро что-то пишет. — Вот, пожалуйста, инженер Мельников, чьи опыты курирует военное ведомство. С некоторых пор он просто бредит электрическими цепями и замыканиями. Очень нуждается в помощнике, который бы упорядочил его записи. Однако предупреждаю вас, что порой он совершенно сумасшедший. Будете ходить к нему по субботам. Насколько я знаю, Павел Иванович сулит хорошую оплату тому, кто выдержит и его характер, и его гениальность.