И правда, как?
Фальк устанавливал свой бюст ночью. Ни один человек не догадался бы, для чего он служит. Решил бы — тщеславие изобретателя, не более того.
К тому моменту, как Архаров возвращается, вся ее радость испаряется.
— Это бесполезно, да? — спрашивает она расстроенно. — Мое открытие никак не поможет следствию?
— Анна Владимировна, как эксперт вы проявили себя блестяще. А уж поиск мотивов, подозреваемых и доказательств — это работа сыщиков.
— Правда, — она чуть приободряется. — Ведь Озеров пишет заключения о смерти, а не проводит допросы. Его работа сосредоточена в морге, а моя — в мастерской.
— Именно так, — подтверждает Архаров. — Но вы сегодня сэкономили сыщикам, возможно, несколько недель бесплодного поиска — будем надеяться. Это отменный результат. Однако вы, должно быть, понимаете, что вопросов к Фальку у нас становится всё больше.
— Так ли уж обязательно вызывать его в контору?
— В контору — обязательно. Его показания должны быть пришиты к делу. Ну, не смотрите так сердито! Мы бы в любом случае его вызвали. Но я проведу беседу лично. Или, может, вы сами намерены?
— Нет-нет, — торопливо отказывается она. — Леопольду Марковичу передо мной вдвое неловко будет… Он не должен понять, что я знаю о плагиате. Давайте оставим ему хотя бы немного гордости.
— Анна Владимировна, я могу…
— Да ничего вы не можете, Александр Дмитриевич, — резко обрывает она. — Ваше дело — преступников ловить, а не проявлять участие. Я, пожалуй, пойду.
И она торопливо прощается, жалея о той случайной радости, которая бурлила в ней совсем недавно.
Возвращается в Свечной переулок пешком, неторопливо, задумчиво. Жалость сыскарей? Пустое. А всё же — человек убит. Мещерский, судя по всему, был подлым типом, и дело похоже на месть. Или на справедливость, если попытаться влезть в шкуру убийцы. Накинуть ремень на шею и совершить возмездие самостоятельно… Нет, всё равно гадко.
Анна совершенно путается в мыслях и ощущениях, и кажется ей, что восемь лет назад всё было куда проще.
Утром понедельника даже совещания нет, Анна спрашивает у дежурного Сёмы, отчего такая тишина в конторе, и узнаёт, что все сыскари разбежались «душегубов ловить».
Ею овладевает апатия. Ведь она пыталась помочь Фальку, а вышло, что принесла ему новые неприятности. Может, следовало умолчать о «курьезах»? Но Лыков так или иначе пытался приплести старика к подозреваемым.
Голова разрывается от сомнений. Знать бы только, как правильно!
Петя изволит хранить холодную отстраненность, и воздух мастерской едва не звенит от его молчаливых чувств. Голубев непривычно болтлив — бедняге не нравится, когда его сотрудники враждуют друг с другом.
Анне решительно нечем себя занять, и она вызывается составить опись взломанных кредитных автоматонов. Голубев и Бардасов давно бьются над этим делом, а шайка тем временем перебралась с Лебяжьего в другие районы. Анна тщательно заносит в таблицу все повреждения, отмечая их единообразие и надеясь зацепиться хоть за какое-то отличие.
— Да я уж сто раз осмотрел, — ворчит Голубев.
В мастерскую заглядывает дежурный Сёма и вручает ему толстый пакет документов.
— Тут что-то про механиков написано, может, глянете, Виктор Степанович? — предлагает он. — Архарова-то всё равно нет.
— Что попало нам тащат, — привычно возмущается Голубев и не договаривает, читая написанное на полученной папке.
— Забрать? — услужливо предлагает жандарм.
— Нет-нет, ступайте, голубчик…
Анна поглядывает на старого механика с вялым любопытством, а тот просто застывает, как статуя.
Не вскрывает пакет, но и не откладывает его. Хмурится.
— Виктор Степанович? — зовет его Петя, тоже удивленный таким странным поведением.
— Да-да, — Голубев не отрывает взгляда от таинственных бумаг, — там жандармы опять пар-экипаж расшатали… Вы сходите, Петя, подтяните рессоры.
— Опять я? А Анна Владимировна?..
— Пётр Алексеевич! — в голосе старого механика прорезается сталь, и Петя, вспыхнув, хватает ящик инструментов и выбегает из мастерской.
— С Васькой что-то? — предполагает Анна тихо.
Он отвечает не сразу, минуту, две медлит, а потом, решившись, тянет с полки острый нож и подцепляет им тесьму рядом с печатью. Щелчок — сургуч трескается, распадаясь на две равные половины. Вскрытую папку, не открывая ее, Голубев кладет на верстак перед Анной:
— Взгляните сами, Анюта. Я думаю… думаю, что вам стоит.
Эта домашняя, несвойственная здешней казенщине «Анюта» пугает ее больше выстрела. Что же там такое?
Она опускает взгляд на плотный темно-синий картон.
«ГЛАВНОЕ ТЮРЕМНОЕ УПРАВЛЕНИЕ
ОТДЕЛ МЕСТ ЗАКЛЮЧЕНИЯ
КУДА: Управление сыскной полиции
Специальный технический отдел
Начальнику, коллежскому советнику
Архарову А. Д.
ПО ДЕЛУ: «Крайняя Северная»
(полярная гидроакустическая станция)
ПРИЛОЖЕНИЕ: рапорт о смерти каторж. Коневского С. И.
Копия дела № 318 (по оснащению станции)
Запрос на кандидатуры механика и шифровальщика».
Последние строчки расплываются перед глазами, Анна задыхается, и новое шерстяное платье впивается в шею.
Игнатьич.
Бедный дряхлый старик недолго продержался в одиночку — там, в темноте полярной ночи.
В то время как она…
А что она? На станцию «Крайняя Северная» не доходят ни посылки, ни письма. Возможно, туда не долетают и молитвы.
На прощание Игнатьич отдал ей всё, чем владел, — сухие галеты и адрес его старухи, которой наказывал кланяться и у которой просил остановиться. Но нет больше никакого дома по тому адресу, нет старухи, и нет Игнатьича.
Отмучился.
Навигация уже остановлена — Анна покинула станцию на одном из последних судов, способных пройти через затягивающиеся льды. Она еще помнит, как боялась, что не успеет, что застрянет в этих холодах до самой зимы и придется выбираться на собаках.
Помнит, как металась по крошечной станции в ожидании дежурного судна.
Помнит, как Игнатьич успокаивал ее.
Сейчас до него не добраться никак, и мертвое тело лежит среди притихших механизмов, и станция замерла, не отправляя сигналов.
Единственная причина, по которой она замолчала, — смерть шифровальщика.
Голубев, ни о чем не спрашивая, молча ставит перед ней чашку крепкого горячего чая — сладкий. Анна пьет крупными глотками, и ей становится легче.
Значит, замены ей пока не нашли, а и нашли — не успели этапировать. Теперь уже через месяц только. Она пытается представить, как новые каторжники входят на станцию, как выносят прочь заледеневшее тело, как оставляют его лежать до весны — пока земля не оттает настолько, что примет лопату.
У каждого своя дорога. У Игнатьича она закончилась — бесславно и тихо.
Анна обводит пальцем слова «рапорт о смерти каторж. Коневского С. И.», и…
И почему эти документы здесь?
С чего тюремному управлению писать Архарову?
Она нерешительно открывает папку.
«ГЛАВНОЕ ТЮРЕМНОЕ УПРАВЛЕНИЕ
Начальнику СТО УСП
коллежскому советнику
Архарову А. Д.
СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА
№ 318/с
В связи с прекращением поступления сигналов с полярной гидроакустической станции „Крайняя Северная“ управление констатирует смерть каторжанина Коневского Станислава Игнатьевича, отвечавшего за шифровальное дело.
Настоящим просим вас в срочном порядке рассмотреть вопрос о предоставлении двух кандидатур осужденных: механика для обслуживания станции и шифровальщика для обеспечения связи. Кандидаты должны быть способны работать в условиях Арктики при полной изоляции.
