К запросу прилагается:

копия дела № 318 по оснащению станции — для справок.

О вашем решении просим уведомить в двухнедельный срок.

Помощник начальника ГТУ

статский советник

М. И. Голенищев».

Анна напрасно пытается соединить в одно целое Архарова и станцию «Крайняя Северная». Но это выглядит бессмысленным. Он — это Петербург, «Седая старина», притворство и жестокость.

Станция — это тишина, холод и безнадежность.

Между Архаровым и восемью годами каторги — сотни и сотни верст.

Она переворачивает страницу.

«КУДА: начальнику Главного тюремного управления

тайному советнику А. Ф. фон Бриммеру

КОГО: коллежского асессора Архарова А. Д.

ДАТА: 3 апреля 1882 года».

Анна помнит тот день — в окна заглядывало бесстыжее весеннее солнце. В зале суда было душно. Приговор зачитывали так долго, что ее почти сморило… Так утомительно.

Она опускает глаза ниже.

«СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

По делу государственной преступницы Аристовой Анны Владимировны, осужденной 3 апреля 1882 года к восьми годам каторжных работ.

В дополнение к ранее представленным материалам имею честь доложить нижеследующее: осужденная Аристова, помимо прочего, обладает уникальными познаниями в области практической механики, полученного от ее родителя, известного заводчика Владимира Петровича Аристова. В условиях наращивания присутствия Империи в арктических широтах данные познания представляют значительный государственный интерес.

Вместо бесцельного тления в общих каторжных артелях считаю целесообразным использование навыков Аристовой на благо государства. В качестве меры исправления и наказания предлагаю определить ее механиком на полярную гидроакустическую станцию „Крайняя Северная“.

Суровость наказания при таком раскладе обеспечивается не каторжным трудом, но крайней степенью изоляции и климатической неустроенностью. Побег или сообщничество с кем бы то ни было исключены. При этом государство получит квалифицированного специалиста для обслуживания стратегически важного объекта.

Опыт содержания преступников в условиях полярных станций отсутствует, а потому данную меру можно считать экспериментальной.

Прошу вашего распоряжения о переводе осужденной Аристовой А. В. на станцию „Крайняя Северная“ в указанном качестве.

Коллежский асессор Архаров А. Д.»

Этого Анна понять не может. Поэтому она просто читает, впитывая знакомые слова и не пытаясь уложить их в общую картину.

Следующая страница слепит ее с детства знакомыми вензелями.

«ТОВАРИЩЕСТВО МЕХАНИЧЕСКИХ ЗАВОДОВ АРИСТОВА и К˚

КОМУ: Его превосходительству

начальнику Главного тюремного управления

тайному советнику А. Ф. фон Бриммеру

КОГО: Владимира Петровича Аристова

7 апреля 1882 года

Глубокоуважаемый Алексей Фёдорович!

В интересах обеспечения гидрографических изысканий в Карском море, в целях развития русского торгового мореходства в арктических морях готов безвозмездно обеспечить поставку необходимого механического оборудования и запасных частей для полярной гидроакустической станции „Крайняя Северная“.

Владимир Аристов».

— Виктор Степанович, — зовет Анна, мотая головой. — Вы не могли бы взглянуть? Я никак не разберусь, что здесь написано.

Ему хватает беглого взгляда на документы, чтобы вникнуть в их суть. Как всегда в минуты задумчивости, Голубев стаскивает с носа очки и принимается их протирать.

— Что тут скажешь? Сговор налицо, — шутит неловко и тут же, будто устыдившись, возвращается к серьезному тону. — Александр Дмитриевич и Владимир Петрович выхлопотали вам ссылку на станцию «Крайняя Северная». Архаров использовал свои служебные возможности, ну а ваш батюшка вложил средства, и смею предположить, немалые.

— Как это возможно? — спрашивает она, всё еще отказываясь верить в написанное. — Он же отрекся от меня — публично!

— И что с того, — сердится Голубев, моментально вставая на сторону всех отцов в мире. — Это ведь всего лишь слова, пшик… Вам от них ни холодно, ни жарко, а Владимиру Петровичу надобно было заводы свои сохранить, чтобы они не отошли государству. Это ведь у нас легко делается — достаточно подозрения к сочувствию тем, кто выступает против короны.

— Но мы же не против!

— Вы, Анна Владимировна, и подельники ваши объявили войну механизмам, а стало быть — курсу на технологическое превосходство империи. Удивительно просто, как это ваши деяния как уголовные квалифицировали, а не политические.

— Неужели ему заводы дороже дочери? — восклицает она запальчиво.

Голубев фыркает, явно раздраженный:

— Да ведь вам никак не помогло бы, коли Владимир Петрович пошел бы по миру!

Это уже чересчур. Отец? По миру? С его капиталами, возможностями, связями? Быть такого не может.

— Он и без того лишился доверия императорской семьи, — Голубев успокаивается, ворчит уже, не гневается. — Неужели вам так хочется растоптать его окончательно, Анна Владимировна? Ради чего? Ради того, чтобы убедиться в его заботе о вас? А вот это, по-вашему, что? — он указывает на папку.

— Не знаю, — Анна теряется под такими аргументами и уже жалеет, что обратилась к нему за разъяснениями. Голубев несправедлив к ней, защищая только своего кумира — блестящего инженера Аристова, у которого всякий работать мечтает. — Я ничего не знаю, — она закрывает папку, наспех завязывает тесемки. — А это я сама отнесу Александру Дмитриевичу, не извольте беспокоиться…

В голове клубится густой туман — ни чувств, ни приличных мыслей.

Анна прибегает к привычной тактике — отгоняет прочь все лишнее, склоняется над автоматонами, вглядывается в мелкие детали, да только пальцы утрачивают всякую сноровку, немеют. Она снова и снова гладит лоток для выдачи кредитных билетов, надеясь вернуть себе чувствительность, и снова и снова не ощущает ничего.

Возможно, ее тело не выдерживает больше напряжения — ведь скапливается столько вещей, о которых Анна запрещает себе думать. О матери, о Раевском, о смерти Ольги, а больше всего — об отце… Как у Голубева язык не отсох заявить, что ей от его отречения ни холодно, ни жарко!

Она ведь ни на минуту не усомнилась, что отец отвернулся от нее насовсем. Что больше он даже не вспомнит о том, что когда-то у него была дочь.

Что уж говорить хоть о какой-то помощи…

Анна выпрямляется, но ничего не видит перед собой. Проваливается в пустоту, которой уже никак не умеет избежать.

Что же тогда произошло? Архаров вышел на отца или отец на Архарова? Как они сговорились? У Александра Дмитриевича такая блестящая карьера… Мог ли отец поспособствовать его продвижению в обмен на сохранение жизни Анны?

«То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?» — обронил тогда Архаров.

Знает, но гордость не позволяет ему встретиться? О, Анна хорошо представляет, каким несгибаемым может быть отец. После того как жена покинула его, он никогда не позволял себе даже упомянуть о ней. Вычеркнул из жизни безвозвратно. А вот Голубев к сыну в крепость не забывает ездить, вещи передает, лекарства…

Анна как будто разваливается на части. Это какая-то злая шутка: стоит хоть чуть-чуть приподняться, как новый удар опрокидывает ее навзничь.

Она раздраженно отбрасывает лоток, замирает, глядя на свои пальцы, достает с полки лупу, наводит свет, разглядывая кремовый налет на коже.

— Виктор Степанович, смотрите… Похоже на мелкий абразив.

Он тоже смотрит сквозь лупу, крякает, соглашается.

— Осыпалось с рукавов вора? И что это значит?