— Так точно, ваше благородие… — басит мужичок. — Я ведь затемно встаю мусор сгребать. Смотрю, к управлению фараонов кто-то тащит что-то большое, в рогожу или в старую дерюгу завернутое. Тяжелое, волоком по мостовой… Подтащил эту ношу прямо к решетке да бросил. И прыснул вон. Я испугался: не ровён час покойничка приволокли, подошел тишком ближе, а там кукла, прости господи, вылитый человек — жуть. В красном кафтане. Страху-то, не приведи господи, натерпелся.

— Узнаете этого человека?

— Так он прям под фонарем мелькнул… Вон, на стуле сидит.

— Коровин указывает прямо на Полозова, — поясняет Лыков проклятону.

Как же они нашли этого дворника? Сколько подворотен обошли? Сколько людей опросили? Анна вглядывается то в робеющего мужичка, то в неподвижного Полозова.

А у художника вдруг опускаются плечи, и он говорит горько:

— Мы этой сабли лишь через несколько лет хватились. И далась она Мещерскому, да ведь настолько, чтобы Ирину ради старой железяки обхаживать. Задурил голову наивной девице, а потом исчез без следа. Вот бедная за отраву и схватилась. У нее с тех пор судороги, есть почти не может, сожгла желудок. Я и не догадывался, что Мещерский саблю украл, пока случайно в музей не устроился художником. А там она висит… у нее щербинка такая узнаваемая. Тут меня такое бешенство взяло…

Лыков слушает спокойно, и не скажешь, что торжествует.

— Что ж, вот мы и закрыли дело, — Лыков удовлетворенно протягивает ей пальто. — Благодарю, Анна Владимировна. Коли бы вы не ваше открытие в библиотеке, могли бы и вовсе на Полозова не выйти.

В кабинете следователей прохладно — окно нараспашку. Прохоров что-то строчит на своем месте, Бардасова нет.

— Удивительно просто, как вовремя вы свидетеля нашли, — отвечает Анна.

Она чувствует себя усталой и подавленной, будто ее выжали, как мокрую тряпку. Слишком много переживаний всколыхнуло в ней это утро, вопросов и воспоминаний.

Прохоров вскидывает голову от бумаг и предостерегающе смотрит на Лыкова.

— Нашли? — неприятно усмехается тот. — Да бог с вами, Анна Владимировна.

Она растерянно отступает, не понимая.

А потом закрывает рот обеими руками, сдерживая потрясенное восклицание.

— Борис Борисович, нашли перед кем откровенничать, — укоризненно произносит Прохоров. — Идемте-ка, Анна Владимировна, прогуляемся.

Она позволяет увлечь себя на набережную. Снег уже окончательно обосновался в городе, но Фонтанка еще не замерзла. Анна плотнее завязывает платок, дышит как можно глубже — ее тошнит.

— Полноте, — Прохоров щурится на солнце, безмятежный, как кот у печки. — Коли не липовые свидетельства дворника, ведь ушел бы художник.

— Что же вам закон как дышло, — огрызается она. — Лишь бы своего добиться…

— Человек редко убивает лишь однажды, — пожимает плечами Прохоров. — Стоит увериться в своей безнаказанности, так понесется по наклонной.

— Но ведь нельзя же так! — яростно спорит она.

— Нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей.

— Значит, дорога одна — самому становиться сволочью?

— Давно ли вы так запели, Анна Владимировна? — желчно кривится он. — Помнится, прежде вы об закон ноги вытирали.

— Вы меня ненавидите, — вдруг понимает она.

— Не только вас, — открыто и без колебаний отвечает он, — а таких, как вы. Сначала творите всё что вам вздумается, а как прищучат — к справедливости взываете. Как вам спится по ночам, Анна Владимировна, призраки не терзают?

— Последнее дело Раевского тоже вы придумали… — она не в состоянии слышать его. Прошлое и настоящее наслаиваются друг на друга. — Не смогли поймать на преступлении, так создали его!

— Создал. И если вы помните — так, чтобы ни вас, ни Ланской там не оказалось.

Анна хватается голыми руками за ледяные перила и не чувствует холода.

— Да какая уж разница, — угрюмо говорит она.

Прохоров снова меняется, вздыхает по-стариковски, заботливо отнимает ее ладони от чугуна. Она вздрагивает от его прикосновений, будто ее змея тронула.

— Ну хватит, — говорит он, надевая на нее свои перчатки. — К чему сейчас всё это.

— К тому, что я не понимаю, — Анна чувствует, что ее голова вот-вот лопнет. — Вот сейчас в допросной что произошло? Неужели так можно? Что же мне — отвернуться и радоваться поимке убийцы?

— Это Бориска переоценил вашу сдержанность, — огорченно отвечает он. — Забыл, что вы с легкостью на себя шкуру любого лиходея примеряете. Возвращайтесь в мастерскую, а о произошедшем забудьте. А я Лыкову вынесу предписание, чтобы он механиков в сыщицкие дела не вмешивал.

Она еще немного смотрит на темные речные воды, успокаивая разбушевавшиеся чувства.

— Выходит, правда — это то, что в итоге запишут в протоколе?

— Правда в том, что вы устраиваете трагедию на ровном месте, — отрезает он и подает ей локоть, предлагая вернуться в контору. — Мы же не святого в кутузку упекли, а вполне себе виновного человека. А уж какими методами — о том суду знать не надобно.

Анна покоряется ему, бредет обратно и думает: не найти ей места в этой сложной системе, где плохое и хорошее мешаются так плотно, что и не отличить одно от другого.

Чему она виртуозно научилась после возвращения с каторги — это загонять свое «суматошное сердце» в жесткие рамки. До конца дня Анна прилежно трудится в мастерской, оставив многочисленные сомнения на потом. Но ночью они наваливаются все разом, жестокие, беспощадные.

Нет, Прохоров ошибся, призраки ее не терзают, но лишь потому, что она без устали уворачивается от них. Стоит подпустить к себе прошлое ближе — и оно утащит ее за собой в ад. А жить хочется остро, страшно и стыдно.

Она бесшумно ходит по Васькиной комнате — из угла в угол, и только луна освещает спящую Зину, стол, стул, шкаф…

Обвинять других — так просто, заглянуть внутрь себя — почти невозможно. Наивная Анечка, ты просто ошиблась… Или же заигралась во вседозволенность? Упивалась тем, как ловко всё сходило тебе с рук? Падала на простыни, бесстыдно отдаваясь ласкам Раевского, и с той же старательностью, как и ныне, отворачивалась от сомнений, подозрений. Всего, что могло разрушить твое безумие, которое казалось счастьем.

Анна прижимается лбом к холодному стеклу. На улице опять снег. И вся грязь исчезает под новорожденной белизной.

— Вы уже слышали? — Петя влетает в мастерскую с опозданием, роняя варежки, шапку и шарф. — Мне только что Сёма нашептал. Бориса Борисовича срочным предписанием в охранное отделение на Шпалерную перевели! Говорят, с повышением.

— На Шпалерную? С повышением? — фыркает Голубев без особого удивления.

Анна не поднимает головы от проклятона, который забрала разглядеть поближе.

На Шпалерной она провела полгода, дожидаясь суда. Не сказать, что и охранке там находиться в радость. Никто, как ей кажется, не отправится туда добровольно.

— Думаете, провинился где-то наш Лыков? — с пугливым интересом шепчет Петя, подвигаясь к Голубеву поближе.

— Думаю, что это не наше дело, — осаживает его старший механик. — Но этот сударик давно Александра Дмитриевича из терпения выводит, всё ищет путей попроще да полегче.

Мальчишка в глубокой задумчивости поднимает разбросанные вещи.

Анна тихонько переводит дыхание. Это ведь может быть совпадением.

А ей следует сосредоточиться на предстоящем вечере в «Элизиуме».

Тем более что спустя час за ней заходит Прохоров и отвозит в роскошный отель «Европа», куда они проникают с черного входа.

— Сюда просочилась Анна Аристова, — шепчет он, впуская ее в фешенебельный номер с роялем и коврами. — А выйдет отсюда Анна Виннер. Сейчас вы примете ванну, отдохнете, позже к вам заглянет массажистка, а вслед за нею — модистка. Ближе к вечеру вы спуститесь вниз и пообедаете в ресторане отеля со своим управляющим, Карлом Иоганновичем Хофером. Рекомендую вам осетрину и крабов, и всенепременно — шампанского.