— Мачадо… — проговорил он.

— Мачадо — наш старый партнер, — заметил Херли.

— Про него что-то есть? — повернулся Гувер.

— Да, — кивнул Стимсон. — Ему обещают справедливый суд, и тоже с участием международных наблюдателей, если это потребуется.

— Он никогда не был нашим другом, — проговорил президент. — Он был удобен. И в этом существенная разница, джентльмены. Очень существенная.

— Согласен, господин президент, — тут же поддакнул ему Стимсон. — Благодаря нему обстановка на острове была достаточно стабильной, чтобы мы могли реализовывать наши интересы. Но только вот методы, которыми он это делал, в последнее время становились все более… неудобными. Вы ведь сами читали — пресса писала о репрессиях, о пытках в отношении студентов и других политических соперников. Это создавало определенные проблемы для построения нашей репутации в Латинской Америке.

— Да, это так, — кивнул Гувер. — А теперь, получается, у них правительство, которое обещает все то же самое, что давал Мачадо, только еще больше. Еще и выборы обещают. Очевидно говорят, что будут строить демократию. По нашему образу и подобию. Это забавно.

— С точки зрения дипломатии эти выборы при нашем небольшом участии в них будут удобным исходом, господин президент, — сказал Стимсон.

Херли поерзал в кресле — ему хотелось высказаться. Гувер посмотрел на него, и тот сказал:

— Гуггенхайм писал и мне. И он сообщил, что в перевороте участвовали вооруженные формирования, которые действовали слишком эффективно для местных повстанцев. По его словам, это были американцы.

— Американцы… — повторил Гувер. — И кто их туда послал?

— Пока не подтверждено официально, — осторожно ответил Херли. — Но разведка упоминает имя одного нью-йоркского дельца, известного своими связями с преступным миром. Чарльз Лучано.

В кабинете на секунду повисла тишина. Гувер поморщился и проговорил:

— Гангстер, который устраивает перевороты в чужих странах. Да еще и друг Рузвельта. Замечательно. Просто замечательно.

— Он был в посольстве, — продолжил Херли. — И это его люди обеспечивали безопасность. Но официальных подтверждений тому, что они участвовали в боях, нет. Они просто защищали его бизнес и американскую собственность. И даже если они принимали участие в сражении, то доказать причастность американского гражданина к иностранному перевороту будет крайне затруднительно.

— А если мы попытаемся расследовать это официально? — спросил Гувер.

— Тогда мы рискуем испортить отношения с новым правительством, которое, повторюсь, предлагает нам исключительно выгодные условия, — ответил Стимсон.

— Но мы могли бы просто ввести войска, — сказал Херли. — Поправка Платта позволяет нам сделать это. Если понадобится — мы вернем на пост Мачадо. Если нет — можем поставить кого угодно, нашу марионетку.

Гувер улыбнулся. Херли всегда был просто кабинетным работником, преданным, исполнительным, но за пределами своего ведомства не разбирался ни в чем. А дела в стране шли плохо. Безработица постепенно подбиралась к двадцати процентам — безумные цифры, банки лопались один за другим.

— Вы предлагаете мне сейчас, в разгар всего, что происходит, — Гувер обвел рукой пространство, имея в виду ситуацию по всей Америке, — отправить войска на Кубу? Потратить деньги, которых у нас, откровенно говоря, нет, чтобы восстановить власть человека, который был удобен, но который никогда не был нам другом? Ради чего? Наша страна измучена голодом и безработицей, и даже если мы пойдем на принцип… Людям плевать на принципы, им хочется есть.

— Я не предлагаю интервенцию, господин президент, — быстро ответил Херли. — Я лишь хочу сказать, что признание — это не единственный вариант. Есть риски.

— Риски меньше, чем выгода, — твердо сказал Стимсон. — Новое правительство дает нам письменные гарантии по всем ключевым вопросам. И на самом деле риск — это как раз не признать его. Это создаст неопределенность, повредит американскому бизнесу и, откровенно говоря… Это выставит перед всей Латинской Америкой нашу страну, как сборище упрямых ретроградов. И это тогда, когда мы боремся за доминирование в этой части мира. А на нас и без того смотрят без особой симпатии.

Гувер помолчал. Ему нужно было немного подумать, взвесить ситуацию. Потом он подошел, взял лист бумаги и принялся читать сам. Стимсон смотрел на него, но президент не обращал на это внимания.

Документ был составлен с особым тщанием, каждая формулировка будто была рассчитана именно на то, чтобы ее услышал Гувер. Услышал и не стал вводить войска.

Ловко составлено. Слишком ловко для наспех сколоченного временного правительства, которое только что закончило переворот. Кто-то будто знал, что именно нужно написать, чтобы Вашингтон согласился закрыть глаза на все остальное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Признаем новое правительство. Но я хочу, чтобы наше признание сопровождалось четким требованием строгого соблюдения сроков выборов. Никаких отсрочек, никаких временных продлений полномочий под предлогом нестабильности. Два года, как они написали, и ни днем больше.

— Составлю ответную ноту немедленно, — кивнул Стимсон, поднимаясь на ноги.

— И да, генерал, — Гувер повернулся к Херли. — Продолжайте наблюдение за этой структурой на Кубе, задействуйте внешнюю разведку, если понадобится. Если это действительно американцы… Если американский гражданин действительно организовал вооруженный переворот в другой стране — это может сильно повредить нашей репутации. И если что-то подобное случится в другом месте, я хочу знать об этом заранее, а не читать в утренней газете.

В общем-то, в газетах ничего про Лучано и не было, там говорилось о коренных кубинцах, да и в целом ни слова про американцев, будто об этом запретили писать. Может быть, так и есть. Мало ли у этого Лучано связей, он вполне мог надавить на газеты. Или это могли сделать его люди.

Все-таки Рузвельт сильно рискует, когда связывается с этим человеком. Но похоже, что он всерьез решил выиграть следующие выборы любой ценой.

— Будет исполнено, господин президент, — ответил Херли.

— Когда документ признания будет готов, я его подпишу, — сказал Гувер. — Он должен быть у меня на столе до обеда. Нота тоже должна быть готова. Работаем, джентльмены.

Госсекретарь и военный министр покинули кабинет президента, а сам он уселся за стол, сложил на нем руки.

Что ж. Вполне возможно, что два дня назад на карте мира появилась новая демократическая страна. А может быть, все наоборот, и родилась очередная диктатура. Черт его знает, повернуться могло и так, и так.

Но слишком уж выгодным было сотрудничество с этим новым правительством — Стимсон объяснил это доходчиво. А с учетом проблем в стране, интервенция стала бы совсем непопулярным решением, которое похоронило бы шансы на успех республиканской партии на следующих выборах.

А пока за них еще можно было побороться.

Прошла неделя с той ночи, когда история этого острова свернула на другой путь. Я в очередной раз поменял историю, и этот мир все сильнее отходил от того, который я знал. И все благодаря моим усилиям. Не знаю уж, тащу я его в пропасть или строю лучшую версию, все может быть, но сидеть смирно и смотреть, как мир катится к катастрофе, я не мог. Вот и делал то, что могу.

Я посетил президентский дворец, который за эту неделю поменялся — дыры в стенах заделали, порохом и кровью больше не пахло, чиновники снова сновали по коридорам с папками документов. Менокаль встретил меня в уже своем кабинете — он тоже выглядел лучше, следы побоев с его лица сошли. И сообщил о том, что его посетил посол Гуггенхайм, который сообщил о том, что правительство Соединенных Штатов Америки официально признает временное правительство Республики Куба.

Слова его прозвучали буднично. Потом он добавил, что взамен на признание они потребовали строгого соблюдения обещанных сроков выборов. Но никаких других условий не выдвинули.