А Кампанье ссориться с Лучано не хотелось ни в коем случае.

Правда, до этого было в любом случае еще далеко. Потому Перри — это только первая ласточка, и еще много людей пополнит число трупов, похороненных на дне озера или в местных лесах, прежде чем Капоне получит полную власть на этой земле.

Пока Кампанья думал об этом, они доехали до дома, который сняли. Парни припарковали машину в гараже и принялись менять номера, а сам же Луи отправился в дом, снял телефонную трубку и потребовал у оператора соединить его с отелем «Форд».

Соединение шло минут пятнадцать.

— Да, — послышался из трубки знакомый голос.

— Рокко Перри отдыхает с рыбами, — проговорил Луи.

— Отлично, — сказал ему голос. — Продолжаем работу.

В это время в своем кабинете Аль Капоне положил трубку телефона, откинулся на спинку кресла, набрал в рот сигарного дыма и выпустил в воздух несколько колец. Ну вот, этот самый громкий и самый страшный отправился туда, где ему и место. Через несколько дней весть о его исчезновении дойдет до остальных, и им придется крепко подумать, стоит ли наезжать на Капоне, или лучше договориться.

Впрочем, решение договориться все равно не приведет их ни к чему хорошему. Они либо лягут под «аутфит», либо перестанут существовать.

Как-то так само собой вышло, что операцию мы назначили на ночь с четвертого на пятое июля. Мне почему-то пришло в голову, что пока в Америке будут заняты празднованием Дня независимости, им будет не до разборок в одной тропической стране.

День выдался душным, без малейшего дуновения ветра с моря. Две машины уже стояли около ворот моего поместья, я вынес два саквояжа, в которых были вещи, необходимые для того, чтобы пережить несколько дней. Я, конечно, рассчитывал на то, что все кончится за одну ночь, но если нам не повезет, и страна погрузится в полноценную гражданскую войну, нужно быть готовым.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросила Гэй, которая вышла из здания вместе со мной.

Лючия с Анной-Марией, Мария и доктор Розетти уже сели в машину, за рулем которой сидел Марчелло. Гэй же покидать поместье не хотелось — это было видно, она уже привыкла к его комфорту и роли хозяйки, ей тут понравилось. И даже Антонио, который сейчас лежал у нее на руках, привык к этому климату.

— Уверен, — твердо сказал я.

Пояснять я ничего не собирался, она не была в курсе наших планов, только знала, что я несколько раз за эти месяцы собирался с местными, а иногда уезжал куда-то, причем достаточно надолго. Понимала, что я что-то готовил и, молодец такая, не задавала вопросов.

Спорить дальше она не стала, и мы сели в переднюю машину. Я завел ее и поехал в сторону города. В котором пока еще было спокойно.

Скоро мы добрались до американского посольства, расположенного в одном из самых респектабельных районов Гаваны. Это оказалось массивное здание колониальной постройки, которое еще и явно реставрировали под нужды дипломатической миссии.

Посольство встретило нас основательной каменной оградой, ворота которой охраняла пара военных в парадной форме. Когда я остановил машину и вышел, один кивнул мне и махнул рукой. Естественно, они были предупреждены о том, что мы приедем, и естественно, я уже навел связи с послом. Не зря же я сидел на Кубе столько времени. Правда, о том, что именно должно случиться, он не знал.

Я сел обратно, въехал во двор. А когда вышел из машины, меня уже ждал секретарь посольства.

— Мистер Лучано, — проговорил он. — Посол ждет вас в своем кабинете.

— Разместите моих людей, — сказал я. — Некоторое время им придется пожить здесь.

— Конечно, — он склонил голову. — Мы предупреждены. Все будет в лучшем виде.

То, что мы въехали, было сигналом. Полсотни человек из моей частной военной компании уже разместились вокруг, и должны были заблокировать все подходы к посольству. Это было мое основное требование — во время революции не должно было пролиться ни капли американской крови, и уж тем более крови дипломатов и их семей.

И это была именно что блокировка. Посол Гарри Гуггенхайм был мало того, что республиканцем, он еще и поддерживал Мачадо, выступал в качестве посредника между ним и оппозицией. И я опасался, что он попытается предупредить его — такая возможность тоже была.

Поэтому если въехал я как гость, то вот дальше мне придется вести себя как захватчику. Если, конечно, он не выслушает меня и не признает мою правоту. В чем я, честно говоря, сомневался.

Меня проводили на второй этаж, и еще один военный открыл мне дверь. Гарри Гуггенхайм сидел за своим столом, и когда я вошел, он поднялся и пожал мне руку.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Рад видеть вас, несмотря на то, что мы с вами — политические соперники.

— Признателен за это, господин посол, — сказал я. — У нас есть тема для разговора, причем достаточно серьезная.

— Вот как? — посмотрел он на меня. — И о чем же вы хотели поговорить? И почему просите убежища для вашей семьи? Губернатор Рузвельт попросил меня о содействии, но все-таки…

— Мистер Гуггенхайм, разговор будет серьезным, — проговорил я, намекая на то, что нужно сесть. Я с ходу решил захватить позицию того, кто руководит разговором, и фактически приказывал послу в его кабинете.

— Конечно, — он кивнул. — Присаживайтесь.

Я сел в кресло напротив него, запустил руку в карман, вытащил из него пачку сигарет и прикурил.

— Дело в том, мистер Гуггенхайм, что сегодня на острове произойдут серьезные политические потрясения. Я не могу вдаваться в детали, но у меня есть основания полагать, что ситуация может стать крайне нестабильной.

Гарри приподнял бровь. Хотя на его месте этого как раз следовало ожидать, все-таки политическая обстановка на Кубе последний год напоминала бочку с порохом.

— И насколько серьезные потрясения? — спросил он.

— Настолько, что сегодня последний день власти Мачадо. Посол, мои люди на данный момент перекрыли все подходы к посольству, и никто в него больше не войдет и не выйдет. Уверяю вас, это нужно исключительно для безопасности американских дипломатов и их семей.

— Что? — вырвалось у него.

— Группа неравнодушных людей решила, что пришло время сместить Мачадо с его поста. Это внутреннее дело кубинского народа, и никакого отношения не имеет к Америке. Я бы просил вас не препятствовать. Мы просто спокойно посидим тут какое-то время, а через пару дней все уже закончится.

— То есть вы хотите сказать, что берете нас в заложники, — он коротко хохотнул.

— Не совсем, — я покачал головой. — Мои люди обеспечат безопасность периметра. Я хочу, чтобы ни один волос не упал с головы ни одного американского гражданина на этом острове.

— А те, кто это делает… Они не американцы? — спросил он вдруг.

— Официально это не американцы, — я покачал головой.

— Рузвельт? — спросил он, а потом вдруг открыл ящик стола, вытащил из него бутылку рома и бокал, налил и залпом опрокинул в себя. — Это демократы устроили?

— Ни в коем случае, — я покачал головой. — Ни господин Рузвельт, ни демократическая партия не в курсе о том, что сегодня произойдет. Все дело в местной инициативе, и инициативе одного частного лица, которое хочет помочь свержению античеловеческого режима.

— Частного лица… Вас?

Я кивнул, но отвечать не стал. Он посмотрел на меня.

— И если вы не будете против, я бы хотел, чтобы несколько моих людей все-таки могли войти на территорию посольства, — проговорил я. — При условии, что вы не попытаетесь предупредить Мачадо или как-то противодействовать делу революции… Вы дадите моим людям список людей, которых нужно эвакуировать, и адреса. И они привезут их всех в целости и сохранности. Я понимаю, что помимо самих дипломатов, на острове есть их семьи, и люди, чью безопасность необходимо обеспечить.

— Погодите… — проговорил посол, а потом вдруг налил себе еще, выпил и посмотрел на меня совсем другим взглядом. — То есть вы хотите сказать, что вы мало того, что устроили революцию на Кубе, так еще и…