Я ведь играл на том, что эти ветераны на самом деле — лишенцы. Человек, который прошел войну и выжил в ней, навсегда меняется. И даже если возвращается человек с его именем, это уже совсем другая личность.

А они сидят без работы, без денег, в стране, которая так и не выплатила им положенное. Чувствуют себя брошенными. И во многом еще и по причине того, что потеряли боевое товарищество, которое скрепляло их между собой в окопах Франции. А тут…

А тут я предлагал им получить все это обратно. Да, посвятив этому всю жизнь, но тем не менее, для многих из них это было лучше, чем влачить жалкое существование, не в силах что-то изменить в нем. Большинство из них должны были скоро впасть в безнадегу.

— Мы будем рады служить под вашим началом, полковник, — проговорил один из них, поднимаясь на ноги и вскидывая кулак вверх. — Если вы ручаетесь за это дело, значит, оно того стоит.

Один за другим остальные последовали его примеру. И я почувствовал одновременно удовлетворение и беспокойство. Первый шаг сделан, и теперь сдавать обратно нельзя. Вообще никак.

— Какие будут указания? — спросил тот самый со шрамом на лице.

— У нас есть три месяца, — сказал я. — За это время нам нужно набрать тысячу человек. Им служить под вашим началом, так что это должны делать вы. Берите только тех, кому доверяете. А к марту мы отправимся на Кубу на подготовку и боевое слаживание. Я верю каждому из вас и каждому солдату из тех, кого вы пригласите, но современная война поменялась. Мы не будем уныло сидеть в окопах, мы будем быстро входить, стремительно атаковать и молниеносно выполнять поставленные цели.

— Современная война — маневренная, — кивнул Донован. — И ей нужно будет учиться.

— И какие задачи мы будем выполнять? — спросил кто-то еще.

— После подготовки мы расскажем об этом конкретнее, — сказал я. — Пока что ваша задача, джентльмены, найти достойных людей, готовых присоединиться к нашему делу. Отправляйте тех, за кого готовы поручиться, в социальный клуб на Малберри-стрит. Если кому-то из них нужно решить вопросы перед тем, как поступить на службу — я помогу им, это не проблема.

— А теперь — разойтись, — сказал Донован. — Три месяца, парни. Действуйте.

Народ допил свое пиво и разошелся, оставив бокалы. Оставлю пару сотен Греку, все-таки мы выпили немало его выпивки, но это нормально, отношения с парикмахером, а по совместительству владельцем бара у нас вполне себе доверительные.

И мы снова остались в баре вдвоем: я и Дикий Билл. Он посмотрел на меня, покачал головой.

— Мы с тобой, Чарли, взяли на себя тяжелую ношу. Теперь мы несем ответственность за этих людей, понимаешь?

— Понимаю, Билл, — кивнул я. — Мы дали им надежду. Теперь они снова думают, что кому-то нужны. Но справимся, никуда не денемся. Делай что должно, да будь что будет.

— Точно, — кивнул он. — Теперь пути назад у нас нет. Ладно, — он протянул мне руку и сказал. — Мне нужно идти, мне тоже есть кого пригласить на эту войну. Значит, через три месяца ты планируешь переправить всех на Кубу?

— Мелкими группами, — ответил я, пожимая его ладонь. — Под видом строителей в большинстве своем, мы там активно строимся. Переброску закончить за месяц, там начнем подготовку.

— А когда приступим к делу? Если уж ты планируешь переворот?

— Летом, — ответил я. — Я же не могу просто скинуть правительство, мне нужны люди из местных, которые будут управлять страной. Главное — чтобы они не мешали нам готовить там нашу ЧВК.

— ЧВК, — он хмыкнул. — Хорошая аббревиатура, звучит хорошо. И чтобы не мешали тебе зарабатывать там деньги?

— Не без этого.

— Ладно, я пошел.

Он двинулся к выходу из бара, и я остался один. Потер лицо ладонью. Вроде бы получилось, а с тем, что ко мне присоединился Донован — это большая удача. Да, будет трудно, но ничего, справимся, выдержим.

А мне теперь нужно подготовиться, потому что здесь, в Нью-Йорке, надо выстроить все так, чтобы ничего не посыпалось за время моего отсутствия.

Джек Барнс сидел на кухне своей съемной комнаты, глядя на пустую бутылку виски. Рядом валялась початая пачка самых дешевых сигарет, из тех, что он мог себе позволить. За окном шел снег, но он почти тут же таял, превращаясь в лужи.

У него болела голова. Уже вторую неделю болела голова, так уж получилось. Не все время, но периодически накатывало. И тогда он начинал пить.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Рука сразу же стала шарить около стула в поисках винтовки, которой там, естественно, не было. Это была привычка тела, не забывшего окопы Аргонна.

Он поднялся и, пошатываясь, двинулся к двери, подошел ближе и, не открывая, спросил:

— Кто там?

— Джек, это Сэм, — послышался знакомый ему голос. — Открывай, дело есть.

Барнс открыл дверь и увидел на пороге Сэма Уиттакера, с которым они вместе прошли целый год войны. Тот самый Сэм, что вытащил его из воронки под Мез-Аргонном, когда осколок немецкой бомбы разворотил ему плечо.

— Сэм, — Джек невольно улыбнулся — увидеть старого боевого товарища было приятно, как будто кусок прошлой жизни, когда все было просто и понятно. — Сколько лет…

— Много уже прошло, Джек, — Уиттакер прошел внутрь, окинул взглядом пустую комнату, остановился на пустой бутылке виски, которая стояла на столе, на жестянке из-под кофе, где лежала гора окурков. — Как ты, Джек?

— Как видишь, — Барнс развел руками. — Работы нет, деньги кончились, но живу помаленьку. Хорошо хоть кормят. Но за квартиру платить нечем, скоро придется переезжать в ночлежку этого Лучано.

— У меня есть предложение, — сказал Сэм, пододвинул себе стул и сел на него. — Настоящее дело, Джек. Помнишь, как мы были нужны друг другу там, во Франции?

— Помню, — ответил Джек, и перед его глазами на секунду появились лица боевых товарищей.

— Есть человек, который собирает парней вроде нас, — продолжил Сэм. — Платит хорошо, очень хорошо. И дело настоящее, серьезное, протирать штаны в казарме не придется. Готовимся делать настоящие дела.

Джек ничего не ответил, только посмотрел на свои руки. Более привычные к винтовке, чем к чему-то другому. Они до сих пор иногда дрожали — вот как сейчас.

— Я почти не сплю, Сэм, — сказал он. — Просыпаюсь от каждого громкого звука. Голова болит так, что хочется пустить себе пулю в лоб, лишь бы не чувствовать эту боль. Разве такой солдат кому-нибудь нужен?

— Ты был лучшим стрелком в роте, — ответил Сэм. — Такое не забывается. И никто не спрашивает тебя, что тебе снится. Я спрашиваю, готов ли ты снова стать частью чего-то большего, а не гнить тут в одиночку.

Барнс посмотрел на пустую бутылку, потом на Сэма. А потом сел на свой стул и сказал:

— Расскажи подробнее.

Уолтер Прайс чинил забор у дома своей сестры, когда к нему подошли двое крепких парней с характерной для командиров осанкой. Он безошибочно угадывал ее в каждом, кому раньше приходилось водить за собой солдат в бой.

— Мистер Прайс? — спросил один из них. — Мы ищем людей, которые служили в цветных частях во Франции. Слышали, вы были в триста шестьдесят девятом.

Уолтер выпрямился, отложил молоток и посмотрел на незнакомцев. И зачем им понадобились черные солдаты? Мало того, что на войне к ним относились как к дерьму, так по возвращению вообще забыли. А с работы его уволили первым, как только стали сокращать народ из-за кризиса. Который, между прочим, тоже устроили белые.

— Был. И что?

— Мы собираем хороших людей для серьезного дела, — сказал второй. — Тех, кто готов снова взять в руки оружие за хорошую плату, и готов ее отработать. Не в США, и не на бандитов, не сомневайтесь.

— И что, я-то вам зачем? — Прайс усмехнулся. — Когда я был в армии, нас отправляли копать траншеи, когда белые полки шли убивать немцев. Как будто мы ни на что не годны.

— Этот человек считает, что цвет кожи — не помеха для боевого товарищества. И белым, и черным он будет платить одинаково.