Потом подумал о том, что нужно будет приставить его к делу, как подрастет. Пусть отучится в хорошей школе, потом в университете на экономиста или юриста, а потом будет управлять какой-нибудь частью моего легального бизнеса.

С другой стороны, с чего я вообще решил, что это будет сын? А женщина-юрист в наше время обречена на провал, к ней просто никто не пойдет. Еще не так давно у женщин гражданских прав-то не было, они голосовать не могли.

Я закрыл блокнот, поднялся и прошелся по кабинету туда-сюда. Потом прикурил уже сигарету — хотелось более жесткого и быстрого никотина. Глубоко затянулся пару раз, выпил еще виски.

И опять вернулся к делам, опять принялся листать блокнот. Меня трясло, меня откровенно говоря трясло. Я то сидел и записывал мысли, то просто вставал, меряя шагами кабинет. Курил одну сигарету за другой, пил виски. Просто потерял счет времени.

Крики становились все чаще и все громче, а потом вдруг стихли. И наступившая тишина напугала меня еще сильнее, чем предыдущий шум. Я замер, чувствуя себя так, будто сердце остановилось в груди.

И тут раздался новый звук. Тонкий и пронзительный крик младенца, который впервые набрал воздух в свои легкие. Этот крик прорезал тишину квартиры. Я резко поднялся со стула, и вдруг почувствовал, как по моим щекам текут слезы. Я плакал? Серьезно, я плакал?

Я стоял, вслушиваясь в этот крик, и он казался мне самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал в обоих своих жизнях — в прошлой ведь у меня тоже не было детей. Я боялся, что просто сошел с ума, что это просто мое воображение, а все на самом деле прошло плохо.

И тут дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Мария. Она явно устала, ее руки были перепачканы чем-то, но на лице светилась широкая улыбка.

— Дон Лучано, — сказала она. — Идите. У вас сын.

Нетвердой походкой — сказывались то ли волнение, то ли выпитый алкоголь — я вышел из комнаты, прошел до двери спальни, открыл ее. В комнате оказалось удивительно жарко, и пахло тут знакомо — кровь. Не как на бойне, но все-таки похоже.

На кровати лежала Гэй, укрытая простыней по самую грудь. Она явно была измождена: бледная, ее влажные от пота волосы прилипли ко лбу. Но только вот лицо ее светилось такой абсолютной радостью, какой я никогда раньше не видел.

На ее груди лежал крошечный сверток из белой пеленки, из которого доносилось тихое довольное посапывание.

— Чарли, — прошептала Гэй, увидев меня в дверях. — Иди сюда, познакомься с нашим сыном.

Я подошел, встал рядом, чувствуя, как ноги дрожат, наклонился и взял этот сверточек. Посмотрел на красное сморщенное личико, выглядывающее из-под края пеленочки, и мир будто сузился. Все остальное попросту перестало существовать.

— Какой же он маленький, — пробормотал я, не в силах найти других слов. Дыхание перехватило, в горле резко запершило, захотелось откашляться, но я не стал.

— Он самый лучший, — ответила Гэй, глядя на ребенка.

Доктор, который стоял у окна и собирал свои инструменты в кожаный саквояж, повернулся и посмотрел на меня. Улыбнулся и проговорил:

— Абсолютно здоровый мальчик, мистер Лучано. Очень крепкий, кричал хорошо. Роды прошли благополучно, и миссис Лучано держалась исключительно мужественно.

Вот такой вот парадокс, мать его. Она держалась мужественно, хотя занималась исключительно и полностью женским делом. Принесла в мир новую жизнь.

— Спасибо, доктор, — ответил я и снова посмотрел на сына.

Малыш пошевелился и вдруг издал недовольный звук, и Гэй потянула ко мне руки. Забрала его и поднесла к груди. Крошечная головка, покрытая темным пушком, инстинктивно потянулась, маленькие губки коснулись набухшего соска, и через мгновение он затих, довольно причмокивая.

— Как ты хочешь его назвать? — спросила она.

— Антонио, — ответил я. — В честь моего отца.

— Антонио, — повторила Гэй, будто пробуя имя на вкус, и вдруг улыбнулась. — Красиво. Антонио Лучано.

Скоро ребенок оторвался от груди и снова заснул. Я потянул руку, осторожно коснулся крошечной ладошки сына, и тот, будто почувствовав прикосновение, сжал пальчики вокруг моего указательного пальца. С силой.

— Да, — пробормотал я. — Этот малыш своего точно не упустит. Здравствуй Антонио.

И в этот момент я почувствовал, что что-то внутри меня поменялось бесповоротно и окончательно. Вся моя жизнь, все планы и амбиции, власть, которую я добивался, и решения, которые я принимал — все это обрело новый смысл. Смысл сделать мир, в котором этот мальчишка будет жить, лучше.

Гэй снова устало улыбнулась и протянула руку, чтобы коснуться моей щеки. Я чуть наклонился и позволил ей сделать это.

— Ты плакал, — вдруг заметила она.

— Я не плакал, — соврал я. — Просто весь кабинет прокурил, от дыма глаза слезились.

— Так волновался? — спросила она. То ли поверила в эту ложь, то ли решила не уязвлять моего мужского самолюбия.

— Да, — кивнул я.

— Донна Лучано, — подошла к нам со спины Мария, наклонилась. — Позвольте, я возьму ребенка, он все равно долго проспит теперь. А вам надо отдохнуть хотя бы пару часов, роды были непростые.

— Может, лучше он побудет со мной? — спросила Гэй.

— Нет, — не терпящим возражений тоном проговорила наша домработница. — Вам нужно поспать.

Она наклонилась, взяла ребенка и двинулась прочь. Я же наклонился и провел пальцами по щеке Гэй.

— Поспи пару часов, — сказал я. — Мы присмотрим, чтобы с ним ничего не случилось.

— Хорошо, — ответила она и закрыла глаза.

В действительности было видно, что она очень сильно утомилась, потому что заснула моя жена практически мгновенно. Я, стараясь двигаться бесшумно, вышел из спальни, вернулся в свой кабинет, налил бокал и поднял его.

— За Антонио Чарльза Лучано, — прошептал я и сделал несколько глотков.

Все. Все прошло хорошо, доктор будет заглядывать и смотреть, все ли нормально. Если с молоком будет плохо, наймем кормилицу — это тоже не проблема. Со своими ресурсами я смогу обеспечить достойный уход ребенку.

Самое главное — роды прошли хорошо. Так сказал доктор, и так же сказала Мария.

Я рухнул обратно на кресло, взял уже успевшую потухнуть на краю пепельницы сигару, прикурил ее. И снова открыл блокнот. Волноваться больше не о чем, все закончилось хорошо, и у меня теперь сын. И пока Гэй отдыхает, самое время поработать, чтобы потом провести с ними время.

Следующая неделя запомнилась мне как одна из самых странных, причем в хорошем смысле этого слова. Впервые за долгое время я практически не занимался делами, отложив в сторону все планы. Да и я вообще из дома не выходил. Ветеранов в моем клубе принимал Марчелло, и он делал все хорошо — по-моему, выслуживался для того, чтобы его приняли в Организацию. Но увы, это произойдет еще нескоро.

По остальным делам шустрили другие. Винни, например, добился встречи с одним из капо Бонанно и договорился о входе в мусорный бизнес. Причем с помощью инвестиций — он там скопить сколько-то успел, ну и Лански решил выделить небольшую сумму на потенциально прибыльный бизнес.

А я никуда не лез и проводил время с Антонио и с Гэй, наблюдая за тем, как маленький сверток постепенно превращается в живого человечка, чьи глаза, еще пару дней назад мутные, уже начинали фокусироваться на моем лице, когда я склонялся над колыбелью.

Естественно, приходилось и следить за какими-то вещами, о которых я помнил из прошлой жизни. Например о том, что надо было носить ребенка столбиком после кормления, и что ни в коем случае нельзя укладывать его спать на животе. Мария, правда, справлялась хорошо и без меня, так что особо докучать ей командами не приходилось.

Ни разу в прошлой жизни я не испытывал ничего подобного, более того, не понимал этого. Ничего не приносило такого удовлетворения, как когда я выкладывал Тони, как уже привык его называть, себе на живот, и он сперва пытался поднимать голову, а в конечном итоге попросту засыпал, и его можно было переложить в колыбельку.