Ощутимое тепло из жерла шахты. Трупы в блекло-серых маскостюмах навалены волной. Никому не охота идти вниз, в крысиную темь. Оттуда выбираются по одному, по два сине-бледные люди, стоят, подняв руки. Их торопливо отводят в сторону. Наконец приносят взрывчатку. Я иду первым, расшвыривая встречных.
Две пули засели в левом плече, они дадут о себе знать, но потом. Пока не больно. Мертвые эсэсовцы под ногами. Жар гонит на поверхность всех. Поворот, еще поворот. Флеминг хромает рядом, говорит что-то, я отвечаю — и тут же забываю и реплику, и ответ. Все уже кончено. Если стреляют, то в себя. Как здесь, например: и здесь. Ведут кого-то страшно знакомого, только потом понимаю: Гитлер. Какие-то бледные девки с черными кругами вокруг глаз. Еще поворот. Вот этот коридор и штольня. Морпехи обгоняют. Не только жар, но и дым, едкий дым. Противогазы. Резина обжимает лицо. Здесь.
Боюсь открыть калитку.
Открываю.
Темнота. Никто не стоит и не ждет.
Закладываем фугас, шнур в коридор — займется от огня. Бегом наверх.
Обжигает шею. Воздух полон огня. Горящие бумаги под потолком — навстречу.
Поворот.
Сюда!
Кто-то проскакивает и мечется теперь в дыму.
Сюда, солдат!
Бежим нестройной толпой.
Резина раскалена. Не выдерживаю, срываю маску.
Дым с запахом горящего камня.
Падаем на снег.
Взрыв, и взрыв, и взрыв под землей. Огонь и дым вылетают оттуда, где мы только что были. Раскат — земля трясется всерьез.
Мы отползаем, или нас оттаскивают. Рев.
Черно-дымный ком вылетает из жерла шахты и катится по снегу, не желая остановиться. Автомобиль, маленький «хорьх»-амфибия. Из него выпадает ком поменьше и катается по снегу. Пламя гаснет на нем, и черный закопченный человечек приподнимается на четвереньки…
Я почему-то заранее знаю, что это Зеботтендорф.
Дым бьет из шахты подобно черному опрокинутому водопаду. На небольшой высоте ветер перехватывает его и, распластывая, несет в море.
В море наш корабль, осевший на корму.
И вдали — высокие дымы эскадры…
Дальше был новый бег, по леднику, хватая ртом воздух. Зеботтендорф продолжал кричать: «Уходите! Уходите как можно дальше!» Он кричал это по— немецки, по-французски и по-английски, и — странное дело — ему как-то сразу поверили.
И потом, когда за спиной с грохотом армейского склада боеприпасов встала земля вперемешку со льдом и в небо ударил поток белого огня, мы были уже достаточно далеко, чтобы уцелеть.
Лед подбросил меня, как гимнастический трамплин, и я, распластавшись в воздухе, долго летел, пока не поймал руками снег. Потом меня катило вперед, и я оказался в куче многих немецких и американских тел, задержавшихся в выемке под застругом.
Было во всем этом что-то от штурма Шамбалы…
Потом с неба стали падать камни.
И мы бежали дальше под этим каменным градом, молясь, чтобы — миновало…
Кровавые ошметья оставались от человека, если его молитва не была услышана.
Наконец, кончилось и это.
Главное, дальше было некуда бежать: все мы, правые и виноватые, сгрудились на тупом, как сундук, обрубке ледяного мыса. Серые волны накатывались и ударяли в него своими свинцовыми головами, и то ли от этого, то ли от бушующего позади катаклизма лед вздрагивал и томительно стонал. «Грант» качался в полумиле от нас — далекий, как Марс. К нему подплывали несколько шлюпок и плотов: часть десанта — та, что осаждала главный вход — успела погрузиться.
Я подошел к барону. Он был красный, как вареный рак. Шкура, опаленная местами дочерна, свисала с него лоскутами. Тем не менее барон твердо стоял на широко расставленных ногах, как старый боцман в зыбь. Кто-то сердобольно накинул по него поверх сгоревшей формы огромную шинель рядового. Рядом хлопотал санитар. Вокруг бродили солдаты — большинство без оружия, но кое-кто автоматов не бросил. Уцелевшие моряки и морпехи поглядывали на них настороженно.
— Безнадежен, бригадефюрер, — сказал мне с тоской санитар. — Ожоговый шок.
Боюсь, что он ничего не понимает…
— Все я понимаю, — зло и сипло сказал Зеботтендорф. — Что вы сделали с «горячей Гретхен», Николас?
Похоже, что удивить его своим появлением здесь не смог бы и сам царь Ашока.
— Гретхен у меня не было ни одной, — сказал я. — Тут я чист.
— Я имею в виду термические бомбы. Как вам удалось разбудить их?
— Не знаю, — сказал я. — Похоже, мы не добили кого-то из обслуги.
Он посмотрел на меня, понял, что я не вру, и заплакал.
— Предусмотрели все, — сказал он. — Все, кроме этого…
— Не расстраивайтесь так, барон, — сказал я. — Сами виноваты. Дался вам тогда этот тетраграмматон…
— Дался! — гордо смахнув слезы, сказал барон. — Все-таки дался. Арийский гений возобладал.
— Гений, — я поежился, вспомнив кошмарную железную леди. — Кто у вас делал эти фигуры?
— А вы что, видели?
— Видел.
— И как, понравилось?
— Именно так я и представлял себе валькирий.
— Мой эскиз! — с гордостью сказал Зеботтендорф. — Вот, не желаете ли — сувенир: — он похлопал себя по карману — вернее, по тому месту, где должен быть нагрудный карман. — Пропал: ах, Олаф, Олаф! Такой славный викинг!..
— Был и карманный экземпляр?
— Да, очень милая игрушка…
— Слушайте, барон. Велели бы вы своим людям сдаться. Война действительно окончена, стоит ли усугублять страдания?
— Война не кончается никогда, вы это знаете не хуже меня: Солдаты и офицеры! — внезапно закричал он, и я приготовился стрелять, если он выкинет что-то не то. — Приказываю вам не оказывать сопротивления неприятелю. Мы не потерпели поражения! Мы всего лишь отложили время нашего возмездия! Я благодарю вас за службу! Родина не забудет вас, герои последнего шага! Луна и рассвет!
Он обернулся ко мне. Рот его исказила судорожная улыбка.
— Вам уже приходилось умирать, Николас? — спросил он.
— Да, конечно.
— Мне тоже. После десятого раза становится скучно. Величайшее приключение превращается в процедуру вроде вырывания гланд…
Нас ощутимо тряхнуло. Настолько ощутимо, что барон упал.
Жар, исходящий от новорожденного вулкана, иссушал лица. Лед оплывал тонкой водяной слизью.
— Что это за бомбы такие? — спросил я. Приходилось почти кричать.
— Не дождетесь! — барон поднял обугленый указательный палец и энергично помахал им перед моим носом. — Это вам не атомные пфукалки, которые годятся разве что для производства моментальных фотографий! Это солидные немецкие бомбы, каждая из которых способна за три часа сжечь дотла Москву или Нью-Йорк!
— Ник, — подошел и встал рядом Флеминг. — Вы знаете этого человека?
— Имел удовольствие быть представленным, — сказал я. — Рекомендую: барон Рудольф фон Зеботтендорф — Ян Флеминг.
— Флеминг? — спросил барон. — Какой Флеминг? Который пенициллин?
— Нет, — сказал Флеминг и стиснул зубы. — Который свинцовые пломбы: Ник, вы знаете, что этот человек руководил лабораторией в замке Ружмон?
— Увы, знаю, — сказал я.
— И после этого вы спокойно беседуете с ним?
— В свое время я беседовал с дьяволом, — сказал я. — Разумеется, тогда я был много моложе и наверняка глупее. А вам не приходилось беседовать с дьяволом, Ян?
— В нашей службе эту тематику не разрабатывали, — сказал Ян.
— Еще бы, — хмыкнул Зеботтендорф. — Англичане — известные материалисты.
— Ну, не скажите, барон: — я наклонился и почесал занывший после сегодняшних приключений шрам, заработанный в доме доктора Ди.
И тут раздался вопль.
Кричал Филя на партизанском наречии…
— Командир, этот пидор соленый своих мудозвонов заколдовал, как ты тогда! У них глаза снулые, что у пьяных налимов!
С предупреждением Филя запоздал, как доктор Зорге. Под его многоэтажный мат трое эсэсовцев подошли к краю обрыва и шагнули в пустоту…
Я развернулся и дал барону по морде. Под кулаком что-то хрустнуло. Но это уже ничего не могло изменить.